Шальная Крада - Евгения Райнеш

окном мягко перебирал листья на деревьях. Крада вздрогнула, когда внезапно распахнулась рама, и в горницу ворвался приторно-сладкий запах медовиц, которые в преддверье осени в каждом дворе раскрыли свой аромат.

Она обрадованно подскочила, закрыть окно, чтобы уйти из-под этого жуткого нечеловеческого взгляда.

Пока возилась, с какой-то злобой думала: «К чему я оправдываюсь перед этим чужаком, словно виновата? Вот больше ни слова не скажу».

Тишина стояла так долго, что она подумала: вражина снова впал в забытье или уснул. Но когда повернулась, тут же опять встретила взгляд болотных глаз, которые затягивали в омут. Или в глубокий колодец.

Теперь она уже не могла притворяться, что не видит этого взгляда. Почему-то пересохли губы, когда прошептала:

— Ты — славиец?

Он опять не ответил.

— Я не выдам, если ты ничего плохого не сделал. Только… Ты не вражеский наведчик?

— Нет, — выдавил он из себя. — Не наведчик.

— А обращаться-то хоть к тебе как?

— Волег.

Откинулся на подушку, закрыл глаза. Крада, конечно, не ожидала, что этот Волег кинется ей на грудь со слезами благодарности, но это было уже слишком! Нужно сдать его в Капь, тогда будет знать!

— Эх ты! Я ж со всем добром… Трудно сказать, откуда родом?

Опущенные веки вздрогнули. Услышал.

— Я родился на границе, там, где свет мешается с тьмой, — произнес он и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

И тут, впервые за долгое время, Крада с облегчением выдохнула. Это многое объясняет. Его нездешность — точно. Конечно, он говорил о границе между Чертольем и Славией. Крада слышала, что там, на стыке двух миров, чудеса дивные творятся.

Она отошла к окну, демонстративно повернулась спиной. Если чего нужно, пускай попросит сам.

— Где мой меч?

Вот вояка, еле говорит, а туда же…

— Под кроватью, — огрызнулась.

А и в самом деле, как под кровать тогда сунула, так больше и не вспоминала. И кровать эта была ее, Крады.

За спиной послышалось шебуршание, затем — словно тащили что-то тяжелое, наконец, раздался удивленный голос:

— И в самом деле — здесь!

Крада, не выдержав, обернулась. На нее уставилась скуластая и желтоглазая физиономия.

— Ты не забрала мой меч⁈ — он казался пораженным.

— А зачем мне твой меч? — оскорбилась Крада.

А потом вдруг с удовольствием вспомнила:

— Я твоим мечом тьму стригонов порубила.

Он никак не отреагировал, поэтому Крада решила усилить впечатление:

— На мелкие кусочки. В капусту. Кровищи было! И слизь по всей горнице. Честно говоря, у меня раньше с мечом не получалось, а тут прямо сам в руку подпрыгнул.

— Кто такие стригоны? — на его лице застыло недоумение.

— Да как же не знаешь? Младенцы убиенные. Их у нас после войны со Славией видимо-невидимо. Только… Они в жилища не лезут обычно. Пугливые. А чтобы прямо посреди селитьбы…

Волег смотрел на нее все с тем же ошарашенным видом.

— Они явно на тебя собрались.

— Зачем? — в хмуром отупении спросил он, потирая виски дрожащей от слабости ладонью.

Наверное, Крада его заговорила. Парень только очнулся, а она сразу целую лохань всякостей вывалила.

Но ведь стригоны и в самом деле — явно на него собрались.

— Ясно, что сожрать. Нелюди, которая берега попутает, от человека редко что иное требуется. Но чем ты так вкусен…

— Ведать не ведаю, — растерянно протянул Волег.

— А твой этот…

Знак! Кто же с ним такое сотворил — в живого человека зашил оберег?

Крада придвинула табурет к шкафу, залезла на него и еще встала на цыпочки, нашарила ладонью завернутый в тряпочку знак с глазом.

Сдула пыль, возвращаясь к кровати, и показала чужаку:

— Это кто тебя так?

Он вдруг побледнел, попытался резко вскочить, но охнул и упал обратно на подушку. Кривясь от боли, метнул руку к груди, только сейчас заметив тугую повязку.

— Что ты сделала? — рык, вырвавшийся из горла получился слабым, но все равно Краду пробрало мурашками с головы до ног.

Столько ненависти и ужаса оказалось в этом голосе, куда прежняя брезгливая отстраненность делась!

— Это… Оно само, — пробормотала Крада, чувствуя совершенно непонятную вину. — Не заживало, ничего не брало, и ты все никак не мог очнуться. Помогла только мертвая вода из Нетечи. Она, между прочим, такая редкая! Попробуй, достань!

Крада внезапно разозлилась. Она же сделала все, что могла, и даже больше для этого совершенно незнакомого ей парня.

— Я тебя спасла, — положила это дурацкое око на кровать возле Волега.

— Ты меня погубила, — сказал он голосом спокойным и мертвым. — Лучше бы я сдох…

Глава девятая

Дорвался Мартын до мыла

Прощальный солнечный луч скользнул по лицу, защекотал, напоминая, что день заканчивается, а дела еще не переделаны. Крада кинула злобный взгляд на задернутую занавеску, за которой пропадала под чужим телом любимая перина.

Этот проклятый Волег уже вторую седмицу лежал, отвернувшись к стенке и не удостаивая ее ни единым взглядом. Но, очевидно, голодной смертью, в конце концов, умирать передумал. Если сначала та еда, которую Крада ставила около него, оставалась нетронутой, то через несколько дней обнаружилось, что в чашках убавляется — то немного, то чуть ли не вполовину. Верно батюшка говорил: брюхо — не лукошко, под лавку не сунешь.

В общем, выживал теперь самостоятельно, только по нужде еще слаб выходить. Когда Крада убирала вонючий горшок или грязные скомканные тряпки, затылок Волега напрягался больше обычного. Будто ей это доставляло удовольствие! Лизун наотрез отказывался подходить к Волегу, напуганный противным парнем. Путем несложного расследования Крада выяснила, что заплывший глаз Лизуна, обнаруженный по прибытию из Большой Лосихи,— дело рук чужака, но, справедливости ради, нужно сказать, что вышло так не со зла. Просто впервые Волег очнулся как раз в тот момент, когда домник вытирал ему рот после кормления. Крада не знала, что именно почудилась чужаку (и в каком виде домник шлялся по избе в ее отсутствие), но, узрев над собой незнакомую рожу, Волег со всех сил пихнул в нее кулаком.

Домник и с самого начала, прямо скажем, вовсе Волегу не обрадовался, но смирился, когда чужак пропитался запахом дома. А после фингала с пылом, еще большим, чем раньше, ожидал, когда тот встанет на ноги и уберется восвояси. И обходил занавешенный закуток десятой дорогой.

В общем, все грязные работы легли на