Шальная Крада - Евгения Райнеш

— Слушай…

— Слушаю, — безмятежно отозвалась она.

— А вот если в эту вашу самую Капь кто-нибудь вздумает прокрасться… Какие там чудовища во рву живут?

Крада даже выронила чистое батюшкино исподнее, которое полезла доставать из сундука.

— А зачем кому-то прокрадываться в Капь?

— Говорят, там сокровищ видимо-невидимо.

Крада протянула ему слежавшиеся по сгибам, но чистые портки, хмыкнула:

— Так ведь это для всех сокровища. Если кому-нибудь надо, так и так возьмет. Капены определять, сколько нужно. А красть у богов, что для всех людей приготовлено… Ну, ну… Даже самый лихой человек не осмелится. Да ты переоденься, я отвернусь, раз такое дело…

— А если кто-нибудь чужой? Эй, на самом деле, отвернись, давай.

Крада прошла к окну, старательно уставилась в начинающее темнеть небо.

— Чуры не пустят, — ответила. — Никакого чужого не пустят чуры. А свои никогда не будут. Не бойся, я не смотрю. Чего я там не видела, да и больно надо-то…

— Кто — чуры? Это чудовища такие? Вот и не смотри!

— Да нет же. Духи дедов. Они всех чуют, кто не здешнего рода. Поэтому в Капь пропускают тех, кто на этой земле родился. Около Нетечи. Огненная река кровь дает особую, так говорят. Вот я — могу… Только сейчас по сговору, а раньше, так всегда. И батюшка мой мог.

— А что случилось с батюшкой-то?

— Черноту в ратае лечил, не уберегся, в себя пустил. Парень-то здоровехонький, а батюшка вот…

— Прости…

— Да чего там… Он хорошую жизнь прожил. Правильную. Его все равно в ирий, светлую навь возьмут.

— А почему ты сейчас только по сговору сможешь войти? — и чего Волег так озаботился этим вопросом?

Впрочем, люди из дальних селитьб при встрече всегда расспрашивали про всякие разные чудеса, что происходят в Капи. Чем дальше отстояла от горы селитьба, тем невероятнее истории по ней ходили. Крада иногда диву давалась. Однажды ее спросили, не живет ли в Капи огромный красный козел, что ходит на двух ногах и говорит человеческим голосом. И он, козел этот, назначил себя богом над всеми богами, и каждый день требует горы мяса, причем, только что убиенного, свежего. Крада над этими историями смеялась, но большого рвения по разоблачению глупых слухов со временем перестала проявлять. Люди всегда говорили, говорят и будут говорить. За одну глупость пристыдишь, они еще пять выдумают, пуще прежней.

Любопытство Волега значило только то, что он в самом деле прибыл откуда-то издалека, куда вести о Капи долетают уже в очень искаженном виде.

Нехорошо смеяться над непосвященным.

— Потому что сейчас просто так не могу, — призналась Крада. — Нужно особое дело. Чуры не пропустят, если пойду из праздности.

— А почему раньше могла?

— Так я ж говорила — служила там…

Нависла странная тишина. Крада даже хотела, вопреки обещанию, повернуться и глянуть, что случилось, когда раздался какой-то ломаный голос Волега. Будто у него резко заложило глотку.

— Кем… служила…

— Принеси-подай, — честно ответила Крада. — Горшки скребла, мусор выносила, идолов после треб мыла.

Вести разговоры с чужаком о своей неудавшейся судьбе, понятно, большого желания не было.

— И тебя эти самые чуры выпустили? — изумился Волег. — Никто не запирал?

Он опять расслабился.

— А зачем? — еще более удивленно спросила она.

— Чтобы не убежала…

Крада засмеялась:

— От Мокоши, как и от себя, не убежишь… Да и зачем?

Волега передернуло. Его вполне симпатичное и мгновение назад расслабленное лицо вдруг скривилось брезгливой гримасой.

Крада поняла, что парень так дернулся, услышав имя богини. Но ничего не сказала. Волег явно находился там, где ему жутко не нравилось. И по стечению обстоятельств, это оказалось родным местом Крады. Что ж, если он поклоняется славийскому оку — ему же хуже. Девушка не очень вникала в смысл чужой веры, знала только: и в Чертолье после войны находились такие чудики, что богам требы переставали подносить. Ну, око, так око, главное, чтобы другим человек ничего плохого не делал. Это Славия устраивает походы против тех, кто ока их единого не понимает. В Чертолье требы можно хоть кому подносить. Хоть Радогосту, хоть Велесу с Марой. Твое личное дело.

— Капь, она богами пропитана, а, значит, судьбой, — как неразумному ребенку объяснила Крада. — Очень сильная. А ты — слабый, чтобы с ней спорить. Или Мокоши морды строить. Так что, ложись спать. Вон, за окном темно уже.

Ночью в угомонившийся дом пришла Досада.

— Не расстраивайся, — сказала блазень. — Мне плохо, когда тебе грустно.

— Меня все-таки выгнали, — пожаловалась Крада. — И в Заставе мне теперь житья не будет.

Она присела на сундуке, заглядывая в глаза подруги, которая расположилась в ее ногах.

— Ты уйдешь, — вздохнула Досада. — Я не смогу пойти за тобой так далеко от Капи. Но у тебя появятся новые друзья. И… враги.

— Не нужны мне новые друзья, — в сердцах сказала Крада. — Хочу, чтобы ты осталась со мной. Я смогу защитить. Пусть ратаи и издевались, но у меня недавно получилось справиться с целой стаей разъяренных стригонов. Правда…

Она помедлила и честно призналась:

— Батюшка немного помог. Но я рубила их мечом, и мне понравилось.

— Неужели не было страшно? — прищурилась блазень.

— Еще как! — засмеялась Крада. — Но ты же меня знаешь…

— Знаю, — Досада улыбнулась в ответ. — У тебя глаза белеют от страха и отчаяния, когда ты лезешь в какую-то перепалку. Но все равно лезешь…

— Если не пойдешь со мной, кто меня пожалеет? Разве я смогу кому-нибудь еще так же пожаловаться, если будет холодно и страшно?

— Я останусь здесь. Присмотрю за твоим домом с Лизуном. Может, когда-нибудь ты вернешься. Но это, наверное, так нескоро, что я не вижу тебя здесь.

— Как? — Крада не собиралась покидать Заставу навечно.

Честно сказать, ей нравилась идея, раз уж так случилось, побродить по миру, посмотреть другие края, но мысль о том, что больше никогда не вернуться домой, и в голову не приходила. Побродить, погулять и вернуться.

Зашевелился Волег, приподнялся на локте, спросил сонно:

— Ты с кем там разговариваешь?

Досада послала воздушный поцелуй и растворилась в полоске лунного света, падающего из