Шальная Крада - Евгения Райнеш

Крада минула мертвую долину, спящую спокойно — в Заставе мало кто умирал лютой смертью, душегубов рядом с Капью не водилось. Вышла за условные пределы кладбища, туда, где в стороне от всех, под чахлой березкой батюшка сам вырыл себе могилу.

Она вспомнила, как вся Застава собралась на его похороны. Кликуш не приглашали, никто не плакал, скорбь была сухая, самая невыносимая. Он сложил голову за другого, и безмерное уважение, и благодарность всех, кого он вырвал из ледяных ладоней Нави, витали над березой в тот день.

Но и напряжение витало. Знали, что вернется. Ведуны всегда возвращались. Бродили два года — немые, скорбные, ожидая, когда их совсем упокоят. И батюшка пришел той же ночью — неразрушенный, такой же как и в живе. Крада не спала тогда, хотя совсем маленькой еще была. Сбежала домой из става, куда привел ее Чет, чтобы жить под его приглядом. На крыльце с Лизуном они сидели всю ночь, а когда отец появился в воротах — такой родной, неоплаканный, вскочила, полетела к нему, расставив руки, будто встречала из его привычных странствий. Только батюшка не подхватил ее, не закружил в объятиях. Отступил на шаг, руку вытянул: «не подходи», грустно покачал головой.

И никогда с тех пор не разрешал до себя дотрагиваться. А к Чету в став Крада не вернулась. В родной избе с домником они и стали жить-поживать.

На перекошенной жердине хлипкой ограды, означающей конец долины вечного покоя, светилась призрачным облаком тоненькая девушка в длинном одеянии. Она сидела на обвалившемся бревне, обняв колени. Крада разглядела, что ноги у Досады были босые.

— Ты решилась? — наклонила голову Досада, в той манере, которая появилась у нее после ухода — то ли спрашивая, то ли утверждая.

Крада кивнула, проглотив комок в горле. Да и что тут скажешь, когда в руке она сжимает свежеструганный осиновый кол.

— Я буду с тобой, — сказала Досада. — До самого конца.

Пришлось проглотить еще один комок.

От белеющей во мраке березки вышел отец. Он улыбался. Он знал.

Батюшка подошел так близко, как никогда за все время своего посмертия не подходил. От него почти не пахло сыростью, а землей сухой, разогретой на солнце. Еще немного — луговыми травами, как если бы ветер принес этот аромат издалека. Он наклонился, и Крада вдруг ощутила на лбу поцелуй, влажный и теплый.

Она не стала закрывать глаза. Не отводя взгляда от любимого лица, бросила руку с колом и наотмашь, со всей силы, ударила отца между ребрами с левой стороны. Вместе с изношенной рубахой разошлась и кожа, а она, глядя ему в глаза, исполненные мукой, все давила и давила, стараясь не закричать, чтобы не дрогнула рука.

Что-то хрустнуло, и кол с хлюпаньем выскочил между лопаток. Отец упал на спину.

— Добре, — его губы шевельнулись с трудом, но Крада разобрала.

Отец закрыл глаза, словно выключил невыносимую боль, которая плескалась в них.

По его щеке как трещины по камню побежали темные нити, на лбу вздулась и тут же лопнула шишка, из нее выплеснулась густая как варенье кровь, залила глаза, потекла по щекам, оставляя черные следы.

Крада не помнила, как развела костер, как тащила родное тело к огню. Очнулась, только когда повалил тяжелый черный дым, и аромат высохшей земли и луговых трав превратился в приторно-тошный запах тлена.

И тогда она упала как подрубленная, не замечая, что кровь из разбитых колен тут же пропитала штаны, опрокинула лицо в бесстрастное небо и завыла.

Кто-то положил на сразу затвердевшую могилу отца большой белый цветок. Наверное, Досада.

Когда Крада вернулась домой, Волег не спал. Но и не спросил ничего. Она слышала его дыхание: человека, притворяющегося спящим. Прошла к сундуку, легла и отвернулась от всего мира к стенке. На лбу теплым следом запекся последний батюшкин поцелуй.

С околицы Заставы послышался горький плач. Тихая ночь разбилась, жители селитьбы проснулись, кинулись плотнее закрывать ставни. Но заснуть уже не удалось. Разлился одинокий плач на много голосов, да с выворачивающим душу подвыванием, с неразборчивыми причитаниями.

Застава в ужасе застыла перед надвигающейся бедой. Домники собрались отрыдать чью-то судьбу, и люди, вглядываясь в беспросветную ночь этого плача, пытались угадать — чью, надеясь, что в это раз недоля их минует. Крада же, в отличие от соседей, знала: собрал домашних духов ее Лизун. Пушистый, остроглазый, наружу — вредный, внутри — заботливый.

Всю ночь Крада пролежала на проклятом сундуке без сна, свернувшись клубочком, снова во власти беспросветного отчаяния. То жалела себя до судорог, то злилась на Мокошь с ее запутанными нитями.

Наверное, впервые в жизни досадовала, что не умеет плакать. За нее это делала блазень, которая пристроилась в ногах и до первых петухов беззвучно рыдала, уронив худенькое лицо в ладошки.

Уходили под самое утро, как только-только забрезжил рассвет. Все было собрано заранее — пара исподнего, кусок мыльного корня, теплый платок и шерстяные носки на случай стужи. Главное — набитый монетами увесистый мешочек, который отец наполнял много лет, каждый раз, возвращаясь из Городища. В Заставе деньги не были в ходу, в основном, расплачивались продуктами и умениями, этого вполне хватало для непритязательной жизни возле Капи. Но если настанет нужда в каких-то диковинках, которые свозит все Чертолье на Городище, тут необходимы монеты. Да и удобно — не будешь же через чужой лес несколько дней тащить тушу барана, например?

Когда оказались по ту сторону высокого тына, Крада грустно посмотрела на черную громаду Капи. В это время служивые гасят факелы в храме и костры около охранительных чуров, а капены собираются вокруг утреннего алтаря, льют в низшую жертвенную чашу дорогое янтарное вино, золотое словно масло. Лик солнца, встающий над горизонтом, не нуждается в крови, легкий шаг по небосводу полнится только хмельной радостью, и капены приветствуют его благодарственной выпью и заветной песней. Славят и просят счастливого и легкого, как сам Хорст, дня. Пахнет вчерашним ночным дымом от погашенных костров, от светлой чаши радужные блики озаряют лица капенов.

Волег недоуменно оглянулся на застывшую Краду. Наверное, не мог понять, чего она с такой тоской глядит туда, где ее так сильно обидели, растоптали, уничтожили судьбу.

— Нам обязательно идти пешком? — спросил он, отвлекая Краду от мрачных мыслей. — Может, достать коня? Ты же с этим… ратаем в близких отношениях…

—