Шальная Крада - Евгения Райнеш

— Ты какое-то отношение к Смрагу-змею имеешь?

Лынь вообще не смутился. Аккуратно провел рукой по измятой и уже вовсе не белоснежной рубашке — свирель исчезла, и улыбнулся:

— Догадалась? Не скоро…

— А что тут гадать? Тебя мужики беловские так отделали? Ты…

— Помощник я его, — кивнул Лынь. — По всяким нежным делам.

— Это как?

— Недоразумения улаживаю.

Крада покачала головой:

— Ну, ты здесь и уладил.

— Как получилось, — пожал Лынь плечами. — Доля она, знаешь, такая. Не всегда и стражу Горынь-моста везет.

— А какой он, Смраг-змей? — не удержалась Крада.

Все сейчас было как-то странно и не по прави. Словно вымершая селитьба, застывший воздух — ни ветерочка, побелевшее небо. Как будто в мире окаменело все, кроме растерянной Крады и ухмыляющегося Лыня.

— А ты как думаешь?

— Змей о трёх головах, о семи когтях, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит, медные когти на лапах блестят, — Крада повторила то, что совсем недавно озвучила Белуха.

Лынь кивнул.

— Ну, где-то так.

— И как ты с ним управляешься? Не страшно?

— Привык, — пожал Лынь плечами, придерживая разорванный рукав. — Он, на самом деле, не такой уж ужасный…

Прозвучало как-то даже обиженно. Выгораживает хозяина, подумала Крада. И то верно: кому охота признаваться, что служит чудищу?

— Не ужасный? Погляди, как тебя изваляли за его проделки!

— Ну, так вырвался же…

— А как же Милана-вдова? — вспомнила Крада.

— Милана? — взгляд Лыня вдруг стал неприятно мечтательным, а затем резко жестким — А что Милана? Наука ей, нельзя быть такой жадной: связывать своими желаниями человека и в жизни, и в смерти. Смраг не появляется там, где умеют отпускать.

— Так любовь же, — удивилась Крада.

— Это для себя любовь, а не для другого. Самолюбление, а не любовь.

Эти слова прозвучали непривычно жестко для нежного голоса Лыня. Из тонких пальцев вспорхнула голубая стрекоза. Сделала осторожный неуверенный круг над его головой, словно пробовала, разминала крылышки. Лынь с удовлетворением кивнул.

— Теперь целая.

— Твоя свирель? — догадалась Крада.

— Если знаешь, чего спрашиваешь? — Лынь блеснул белыми зубами.

— Волшебная, — Крада завороженно смотрела, как стрекоза, сделав еще один круг, растворилась в складках уже не очень белой рубахи змеева помощника.

— Ты, кстати, кое-что просила узнать. Я…

Послышался нарастающий шум, разбивая ненормальную тишину. Живой, привычный. Много ног, сбивая пыль деревенской дороги, решительно мчались сюда. Доносились обрывки фраз, голоса срывались, задыхались на бегу:

— Сюда любак проклятый шуганулся…

— Как я его в бочину дрыном, видал?

— Больше некуда…

— Побегли обратно, говорю же — к роще…

Лынь насмешливо глянул на Краду:

— До встречи, красавица… Ой, смотри, Смраг взлетает…

Крада задрала голову, высматривая в небе темную фигуру. Ничего там не было. Только странное шуршание совсем рядом. Она повернулась:

— Подожди, ты же хотел…

Ветка чуть покачивалась, белый балахон мелькнул уже у дальних домов, спускающихся к реке. Растворился в них — белый на белом. Сбежал, ну и ладно. Главное, чтобы не добили.

С беловскими мужиками сталкиваться прямо сейчас расхотелось. Выдавать, куда отправился Лынь, она не собиралась, а врать ни сил, ни вдохновения не было.

Ворота у дома Миланы-вдовы оказались распахнуты настежь. Крада зашла во двор, наверное, еще совсем недавно ухоженный и уютный, а сейчас весь истоптанный и помятый. «Как Лынь», — подумала Крада. — «Этому двору досталось так же, как и Лыню. За то, что Милана не умеет отпускать».

Закатное солнце залило теплым оранжевым разбитую лавку, вышарканную траву, обломанные ветви яблоньки под окном — свежие сломы еще не засохли, обнаженно сочились соком. По взбитой земле бродили растерянные куры, из сараюшки доносились печальные блеяния коз, кот, вздыбившись на перилах высокого крыльца, встревоженно зашипел на Краду. Животные не понимали, что нарушило их привычный мир.

Крада машинально подняла перевернутую миску, хотела погладить, успокоить кота, но посмотрев на его боевую стойку, передумала. Убрала руку.

Вдали знакомо громыхнуло, чистое закатное небо прочертила узкая молния.

— Смраг-любак полетел, — ругнулась Крада. Она разозлилась на изворотливую нечестность змея. — Самому-то хоть бы хны, а Лыня вон как намяли…

Милана сидела посреди разгромленной избы на большом кованом сундуке — единственном, не пострадавшим от «спасителей». Она была, безусловно, красива — точеное лицо, глаза как у удивленного олененка, припухлые губы — только сейчас вся распаренная, опухшая от слез. Измученным взглядом она вцепилась в узкий золотой браслет-наручьник, расчеканенный непонятной вязью, который не выпускала из рук.

Услышав шаги, Милана глаз не подняла, но прошептала:

— Он больше не вернется…

— И не нужно, — сказала Крада.

Подошла, присела на корточки перед несчастной женщиной. Рассмотрела наручь: золотой змей, свившийся в кольцо. Милана наконец-то взглянула на непрошеную гостью, удивленно дернулась:

— Ты кто?

— Путница, — ответила Крада. — Мимо шла, а тут такое…

— Да, путница, такое… — всхлипнула Милана.

Закрыло лицо руками, не выпуская из них браслета, вдруг быстро заговорила:

— Он под дверью ночами стоял: «Милая, пусти». Я долго не поддавалась, хоть тоска изнутри выжигала, а голос точно его был — Чалика, мужа покойного. Кричала из-за запертой двери, что он умер, а он опять: «Посмотри сама, я живой. Открой и посмотри». А потом: «Больше меня не любишь?». И так спрашивал, что сердце зашлось. Как я могла не открыть? А потом… Его руки горячие, шепот до мурашек, он не был покойником — точно. Разве упыри умеют так любить, разве доступна им такая нежность и ласка? Чалик вернулся, не упырь. А они его…

Крада покачала головой:

— Верно, что не упырь. Упырь облик менять не способен. Но и не муж… Смраг-змей, вот кто!

— Они так же сказали, — с неожиданной злостью Милана отняла руки от лица и посмотрела прямо в глазе Краде.

Та даже отшатнулась, будто злоба могла ударить до боли.

— Все они… Счастья моего не желают. Завидовали всегда, что любовь у нас. Все перетерпели, через все препятствия прошли мы, чтобы вместе быть. При жизни разлучить не могли, да кто-то недолю навел. Вывел дикого зверя прямо на Чалика, чтобы наше счастье закатилось. Да только любовь-то не похоронишь, вот он и сумел путь Горынь-моста назад повернуть. Никто не мог, а мой муж — он такой. Ты говоришь не он, потому что не знаешь.

Милана слушать