Шальная Крада - Евгения Райнеш

«Не посещает ли тебя твой муж по ночам?». Милана и ответила: «Приходит, но он велел мне никому не говорить об этом». И рассказала: как умер муж, так и ходила оголтелая. Вот ночью, говорит, сижу у окна и тоскую. Вдруг как осветит: ну думаю, пожар. Вышла на двор. Гляжу, а муж мой покойник стоит предо мной: шляпа черная, высокая, сапоги новые… С той поры и начал ходить. А еще Милана сказала, что «муж» являлся ровно в полночь, а уходил всегда в час ночи. Подшивал обувь, колол дрова и делал другую работу по хозяйству.

— Так, может, искупник… — проговорила Крада.

— Кто ж у нас искупников последние лет десять видал? — визгливо засмеялись из толпы.

— Смраг-змей это, любак проклятый, — подтвердила Белуха. — Больше некому.

Она открыла глаза, и они оказались светло-карими.

— Милана не первая и не последняя из тоскующих по мужской ласке баб, к которой он является по ночам. Не впервой замечено, что имеют такие молодицы с ним плотское совокупление, от чего весьма худеют, хиреют и могут даже умереть, если змея вовремя не отвадить.

— А какой он, Смраг? — Крада вдруг впервые задумалась.

До этого она представляла себе стража Горынь-моста просто громыхающим шаром, плюющимся огненными брызгами.

— Страшный змей о трёх головах, о семи когтях, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит, медные когти на лапах блестят, — выпалила как по выученному Белуха и опять закрыла глаза. — А тем, к кому приходит, является в образе желанном, вот так-то. Ну, ничего, мужики наши ему наподдают, не до смерти — кто же стража убивать вздумает? — а чтобы неповадно было. Только бить нужно, пока не оборотился. Угомонитесь, квочки. От вас с петли сбилась, теперь переделывать…

— Вот бы краем глаза, — мечтательно пропищал тонкий девичий голос, но кто-то из старших сразу одернул:

— Молчи, дура. Не кличь.

Какое-то время в горнице стояла тишина. Но не долго. Опять зашушукались, потом загомонили, защебетали, а, в конце концов, девки принялись петь песни. Крада слов не знала, у них в Заставе другое пели, поэтому просто села на длинную лавку у стены, и кажется, даже задремала. Все-таки дорога была непривычная, нелегкая.

Очнулась от солидного голоса, в окнах уже совсем стемнело.

— Расходитесь уже по домам!

На пороге горницы стоял мужик с густой окладистой бородой и голосом, привыкшим раздавать распоряжения.

— А как же змей? Кто-нибудь из наших пострадал? — загомонили бабы. — Оборотиться успел? Красивый?

— Змей убег, а наши целы. Не бойтесь, больше не рыпнется.

Крада поднялась с лавки и вместе со всеми вышла в широкий двор. Нужно найти Волега и Тюрю. За чужака она волновалась, а местный ей был необходим, так как Крада у него и собиралась переночевать. Жена у Тюри — добрая и готовила хорошо, он приносил пироги и бочонки с квашеньем за лечение.

Легок на помине. По почему-то враз опустевшей улице бежал взъерошенный Тюря. Крада ухватила его за рукав:

— Эй, что там случилось?

Он остановился, тяжело дыша, а ноги подрагивали, словно никак не могли успокоиться:

— Окружили гада, не дали перекинуться, бац его, бац, ему же место нужно, чтобы тушу свою истинную расположить, а мы с вилами — и в угол зажали. Так этот любак свирель поганую вынул, к лицу своему, гаденыш, смазливому поднес. Как заиграл, все колом встали. Гоньдя-то, он глуховатый, так быстрее в себя пришел, оглоблей шибанул, дудка-то скололась. Наши зашевелились, да только этот воспользовался, убег. За околицу, наверное, все за ним ломанули. А я ногу подвернул, отстал. Пусти, Крада, я догнать своих должен, а то не по-дружески получается. Вечером свидимся, ладно?

— Ладно, — Крада отпустила его рукав. — Беги, я с Волегом к дому твоему пойду.

— Этот Волег — молодец, мечом машет так, что позавидуешь…

Тюря подмигнул Краде и, все еще немного припадая на правую ногу, помчался вдаль.

Крада же отправилась к жилищу Миланы-вдовы, раздумывая: очень знакомое промелькнуло в рассказе Тюри. И что же это было? В голове вертелось, да только на язык не падало.

Улицы Белой оказались на удивление пусты, словно все жители сбились в два огромных комка — мужской и бабский — и перекатывались по селитьбе. Это сбивало в Краде равновесие: гул множества голосов утомлял, а безлюдная тишина пугала.

А еще больше в этом безмолвии пугали крики всполошенного воронья. В Заставе, услышав поднятый гай, хозяйки бросали щепоть соли в корову, чтобы от их криков не скисало молоко. Селитьбский пастух всегда носил с собой для таких случаев мешочек с солью. Некоторые бабы с ним корову не отпускали, не проверив наличие оного.

Крада подняла голову. Воронье спешно удирало, отчаянно ругаясь, от высокого дуба, росшего чуть вдали от остальных деревьев. В отличие от чахлой поросли Белой (наверное, из-за пыли от знаменитого камня тут ничего не шло в рост), этот красавец был на удивление высок и раскидист. Как и второй красавец, который, по своему обыкновению, сидел на самой прочной ветке. Крада покачала головой. Вот уж кого не ожидала здесь увидеть.

Лынь выглядел непривычно… помятым что ли… По белоснежной шелковой рубахе размазались серые пятна, такими же пестрело обычно безукоризненное лицо. На подоле явно отпечатался след чьей-то ступни. Будто его толпой валяли в дорожной пыли. Один бы точно с молодцом не справился. Рукав рубахи был продран от запястья до локтя, в ладонях Лынь держал свою неизменную свирель, уставившись на нее с трагическим видом.

Крада охнула, забыв поздороваться:

— Это что с тобой случилось? Откуда ты вообще здесь?

Он вздрогнул, прекрасное лицо исказила гримаса, только узнав девушку, он успокоился, принял обычный невозмутимый и чуть насмешливый вид:

— Добре, Крада. Я тут дела имел. А ты какими судьбами?

— Сложными, — вздохнула Крада, но дальше объяснять не стала. — Думаешь, только у тебя дела имеются?

— Свирель сломал, — пожаловался он, но таким тоном, словно приглашал посмеяться над нелепостью и нереальностью ситуации. — Ей больно, сможешь помочь? У меня воды с собой нет, но ты же — травница?

Вся эта картина казалась Краде сильно странной. Подозрения душили девушку.

— Извини, — пробормотала она. — Это не я, это Лизун, мой домник лечил, он лучше батюшкину науку перенял. А я в травах путаюсь, получается хорошо один раз через пять. Без домника боюсь хуже сделать. А вот ты…

Она вздохнула