Шальная Крада - Евгения Райнеш

никого сейчас не станет. Поймет, только если душу избавит от тоски. Но слов в мире таких нет, чтобы ее утешить. Вдова билась в ее руках обезумевшей птицей.

— У меня батюшка четыре лета, как умер, — сказала тогда. — Очень его любила, думала, вместе с ним на ту сторону Нетечи перейти.

Милана вдруг притихла.

— И что? — спросила, словно очнувшись.

С жадной жалостью и пониманием спросила.

— Он ведуном был, — ответила Крада. — Олегсей из Заставы. Может, слышала?

Милана с удивлением кивнула:

— Конечно. У нас в Белой своего ведуна нет, в другие селитьбы за ним по надобности посылаем. Бывал Олегсей у нас, хороший человек. Так ты — его дочь?

— Дочь, — тяжело вздохнула Крада. — Плохая дочь. Мучила его в посмертии, все не решалась колом в сердце упокоить. Он ходил по привычке ко двору, чинил все до последнего, но разваливался, страдал очень. А я не решалась и не решалась отпустить.

Милана внимательно посмотрела на нее. Слезы высохли, на щеках остались только потускневшие бороздки там, где они бежали. В мутных глазах загорелись живые искры.

— А потом? Отпустила?

— Отпустила, — вздохнула Крада. — Только измучила очень. Из-за самолюбления. Думала, что люблю его, а на поверку оказалось, что не его, а себя. А когда сердце его колом пронзала — сама чуть не повредилась от боли, но для него это сделала.

— Бедная, — Милана погладила ее по голове белой тонкой рукой.

Сразу стала старше, какой и была на самом деле, а не той заполошенной и обиженной девчонкой, что казалась еще несколько минут назад.

— Чалика мучаю? — задумчиво проговорила она. — Но если и так, как отпустить?

— Я плохой тебе надоумщик, — призналась Крада. — Видишь, сама-то…

— Они меня теперь стеречь станут, — сказала Милана, кивая на окно, из-за которого слышались возбужденные запыхавшиеся голоса.

Видимо, мстители тоже видели, как улетал Смраг-змей.

— Станут, — кивнула Крада. — А ты потерпи. Может, с кем-то еще слюбится. С кем-то реальным.

— Не слюбится, — покачала головой вдова. — Это как отрава. Один раз пригубишь, потом долго в крови гуляет. Не смогу теперь с кем-то…

Она замолчала, но Крада, хотя и не была искушена в сердечных делах, поняла. Слышала, что в нелюдях сладость необыкновенная, умеют они это. Только всегда сначала хмель голову кружит, после — похмельем нутро выворачивает.

— Он тебя иначе выпьет, — сказала грустно Крада. — Ни живая, ни мертвая станешь. Всю живу заберет, нелюдям в ней особый смак.

— Знаю, — ответила Милана. — Мне же говорили. А ты куда сейчас?

— Переночую, да дальше пойду. В Городище.

— Может, у меня? — предложила Милана, но тут же осеклась, словно заново увидев разгром в горнице.

— У тебя дел хватает, — покачала головой Крада. — Давай хоть немного помогу.

— Не надо, — в свою очередь отказалась Милана. — Моя ошибка, мне и исправлять.

И в самом деле.

Крада уже занесла ногу над порогом, когда Милана подскочила сзади, сунула в руку змеиную наручь.

— Это он подарил. Забери от греха подальше.

Крада хотела отказаться, но тут увидела, как во двор входит Волег. Парень был бледноват от слабости, все-таки совсем недавно встал на ноги, но довольно бодр. Он, кажется, даже обрадовался, увидев Краду: хмурое выражение не покинуло его лица, но глаза вспыхнули.

— Ты где ходишь? — ворчливо спросил он, гася радость. — Я уже везде обыскался.

— Здесь я, — ответила Крада, пряча наручь в походный мешок.

Дверь за ее спиной закрылась.

— Что ты там делала? — зачем-то спросил ее Волег.

— Беседу беседовала. А вы как — справились?

— Как видишь, — Волег не был многословен.

— Ну, раз все закончилось, пойдем к Тюре, — она спустилась с крыльца.

У Тюри их уже ждала душистая постель на сеновале и ужин — каждому по тарелке пшенной каши и по ломтю хлеба с малиновым вареньем.

Глава двенадцатая

Все навки в воду — и пузыри вверх

— Крада… — будто кто-то позвал.

Она открыла глаза. Руку оттягивал подаренный накануне браслет. И это было плохо, раз сама Крада наручь на запястье не надевала. Честно сказать, она вообще, как сунула побрякушку в мешок, так про нее и забыла. Вернее, думала отдать Милане сегодня перед уходом. Наверняка вдова уже жалеет, что сгоряча подарила первой встречной такую дорогую вещь.

Крада съехала с сеновала вниз, выскочила во двор, надеясь на свету найти в свернутом теле червленого змея застежку: как-то же он наделся? Застежка не находилась. Браслет с руки не стягивался. Застрял, не лез через ладонь ни в какую.

Из сарая вышел, подтягиваясь, Волег. Он, кажется, вполне себе выспался, выглядел довольным. Каким его Крада до сих пор не видела. Когда парень не кривился презрительно, не оттопыривал брезгливо губу и не перекашивался непонятной ненавистью, он выглядел даже симпатичным. Не безусловным красавцем, как Лынь, но все-таки…

Болотные глаза на солнце стали орехово-золотистыми. Светлые пряди, ранее слежавшиеся от долгой неподвижности, на свежем воздухе выглядели мягкими и блестящими, будто сотканы из шелковых нитей. Болезненная худоба пропала, тело налилось надежной силой. А стать его Крада оценила с самого начала и в первородном виде. Только вот, когда смотришь на истекающего кровью больного и на парня, подтягивающегося в солнечных лучах, — это совсем разные вещи. Тело — одно, а вещи разные.

Он, поймав взгляд, дернулся:

— Ты чего?

Крада спохватилась:

— Ничего. Утрем добре хочу сказать.

Он с подозрением покосился, но промолчал.

Крада еще раз попыталась стянуть наручь с запястья, но браслет так плотно обвился, словно приклеился волшбой. «В дороге что-нибудь придумаю», — решила она. Солнце уже встало достаточно высоко, выходить нужно было гораздо раньше. Кто ж виноват, что так разоспались?

В путь-дорогу им Тюрина жена собрала небольшой узелок — чем богаты, тем и рады. Краюха свежего хлеба, пара сушеных рыбин и полукруг козьего сыра. Они от души поблагодарили.

— Сейчас путь таким уж легким не будет. Имей в виду, — сказала Крада Волегу, когда вышли за околицу.

Если тот действительно считает ее темной ведуньей, с которой ему никакая нечисть даже в самых угрюмых углах Чертолья не грозит, ни к чему хорошему это не приведет.

— Я не расслабляюсь, — буркнул Волег.