Шальная Крада - Евгения Райнеш

в одних штанах. Без рубах и босыми, так сказать, «товар лицом». Во-вторых, это зрелище красивое, оторвать взгляд невозможно. Напоминает одновременно и танец, и игру. Там нет калечащих ударов, хотя и бьют, и бросают. Но это бой за любовь, а не против врага. Задача: не разрушить противника, а лишить равновесия, опрокинуть, обезвредить без всякой боли. «Сваливания» и мягкие «пускания», заставляющие растечься по земле.

Для ратаев это была просто разминка перед настоящим учебным боем на мечах, для девушки — главная битва. Ей очень хотелось сейчас взять и рассказать сотнику, как она ловко управлялась мечом против стригонов, хоть мелких тварей, но сбившихся в огромную стаю, но она не могла.

Ратаи распределились двумя рядами друг против друга.

— Крада, — высокий и нескладный как жердь Миклай встал в стойку, ожидая сигнала к началу боя. — Говорят, ты в Капи начудила.

Голос его был испуганным, и Крада невольно поморщилась. Уже пошло по горам и весям. Что не знают, то придумают.

Сегодняшнего напарника не стоило недооценивать. Нескладность была обманчивой. Его обнаженный поджарый торс покрыт приличным количеством шрамов. В бою Миклай становился текучим как вода, пластичным как воск и опасным как стремительная гадюка.

— Ты… это, — быстро и почти умоляюще проговорил противник. — Укротила бы свой характер… Шальная…

Миклай собирался жениться на девке из дальней селитьбы. А та никак не хотела идти замуж в место, где треба потеряла силу. Боялась за будущих детей, что могут родиться уродами.

— Не учи, — обрубила Крада нарочито грубо.

От бессилия. И еще потому что чувствовала — шальная злоба поднимается в ней из самых недр тела, физически заполняет всю, как вино сосуд, застит глаза кровавой пеной, бьет в голову.

— Пошли! — Чет скомандовал очень вовремя.

Крада рванулась вперед, намереваясь подпрыгнуть и сразу торкнуть Миклаю в висок мягкой «медвежьей лапой», чтобы вскрыть ручную защиту. Противник был готов — словно уменьшившись вдвое, просочился под локтем, неожиданно перехватил руку липнущим приемом, потянул. С мягким хлопком Крада опустилась на землю.

Вскочила, переполненная злостью до краев, ткни — лопнет. Но Миклай уже приготовился. Почти невидимым движением ушел в сторону, мягко задел босой ступней лодыжку девушки. Земляная пыль опять забила рот.

Да что это с ней сегодня такое? Или… не с ней?

— Крада! — возмущенно крикнул Чет. — Ты курица? В первую же минуту два раза полегла. Почему у тебя руки и ноги без глаз?

Ратаи только разогревались, никто, кроме нее, и не думал валяться на земле.

— Выкрутень, — прошипела Крада, глядя на ратая снизу вверх.

— Не выкрутень, — блеснул зубами противник. — Учитель, чтобы норов свой успокоила. Ради Капи.

Они сговорились что ли? Крада глянула на остальные пары. Они вились один вокруг другого, словно перетекающие в подзаборную щель коты, казалось, не обращая внимания на то, что происходит рядом. Но девушка почувствовала: наблюдают за ее поражениями. И с удовольствием.

— Сотник, — весело поднял руку Миклай. — Я сделал, что ты просил. Можно в другую пару?

— Нет! — рявкнул Чет. — Сто прыжков. Крада, иди сюда.

Девушка поднялась, отряхнулась, натянув на лицо безразличие, подошла к сотнику.

— Злость обрати в гибкость, — сказал Чет, не обращая внимания на ее независимо вздернутый нос. — Сколько раз тебе говорить, выучить приемы — мало. Твое тело — бесконечное движение, поймай его. Не ломай противника, он должен в руках таять как воск. Ты же прешь сразу, стараясь надавить.

— Ты уже говорил, — проворчала Крада.

— А толку-то…

Он и в самом деле давно учил ее. Крада даже могла, если напрягалась, видеть протянувшиеся через всё тело жгуты, ленты и стержни, которые Четы называл «мыщи». И мостошам — потоку крошечных движений по этим «мыщам» — он ее натаскивал. И Крада билась на равных, иногда получалось повалить даже самого опытного ратая, чем она неизменно гордилась.

— Мостоши — зеркало, в которое нужно смотреть, чтобы понять изнанку человека, — продолжал Чет. — Если сможешь, обретешь покой внутри движения…

Казалось, ратаи уже бились вполсилы, обратившись в слух. Никому, кроме Крады, совершенно бесперспективной для ратайского дела, сотник не объяснял так понятно и так красиво основы «рукопашки».

Хлесткой болью пронзило понимание: до сих пор они поддавались ей, развлекая весту. Терпели во имя будущей требы. Обдало жаром, стыдно-то как! Крада стояла посреди ристалища грязная, понурая, залитая краской. Теперь она понимала, почему Чет так противился ее появлению на тренищах. Сотник знал, что ратаи смеются над ней, играя с девушкой. Нет у нее никакого ратайского таланта, а были только упорство и страх оказаться никчемной и беспомощной.

«Старайся и получится», — говорил ее то ли настоящий, то ли приемный отец.

Кто его сейчас разберет?

Только он ошибался. Не для всех это правило писано. Как бы Крада ни старалась, выше головы прыгнуть не могла.

Она вернулась домой, с трудом переставляя ноги. Шалую злость не удалось выплеснуть на ристалище, раздражение просто улеглось болотной жижей на дне ее плоти и отравляло сейчас горечью и безнадегой.

Прошаркала, как старушка к ведру с водой. Чистой, колодезной оставалось еще немного. Крада скребнула по дну ковшом, поднесла к губам прохладный щербатый край и с удовольствием сделала несколько больших глотков. Когда утолила первую жажду, вдруг услышала сзади шипение домника.

Обернулась. И застыла на месте. Это был взгляд. Она почувствовала его за долю секунды до того, как повернулась. Из-за отдернутой занавески на нее смотрели болотно-зеленые глаза, еще тусклые, но внимательные. От этого внезапного изучающего взгляда Крада вдруг растерялась.

— Ты сильно стонал по ночам, — заговорила, чувствуя себя почему-то маленькой и беспомощной. — Тебе еще больно? Хочешь пить? Не бойся, я — Крада, это я тебя нашла. Ты в яму упал, помнишь?

Крада опять набрала в ковш студеной воды, подошла, присела на край кровати, не решаясь помочь ему приподняться. С ковша на постель падали редкие капли. Очнувшийся не говорил ни да, ни нет на ее предложение напоить, и Крада чувствовала себя по дурацки с этим ковшом. И вообще под его взглядом ощущала окружающий мир с передающимся по воздуху отвращением. Снаружи тихонько хрупнула ветка.

— Где я? — наконец выдохнул он.

— В Заставе, — Крада постаралась улыбнуться, несмотря на то, что ей было очень даже не по себе.

— Как тебя зовут? — выдавила она.

В избе опять нависло тягостное молчание, только ветер за