Любовь великих. Истории знаменитых пар - Наталья Ярошенко

Основатель русского символизма, ученый-эрудит, первый переводчик гетевского «Фауста» родился в купеческой московской семье в 1873 году.

Брюсов решительно отверг прежнюю поэтическую систему, утверждая право художника на полную свободу.

По мнению поэта, истинная поэзия призвана «как бы загипнотизировать читателя, вызвать в нем известное настроение» [17]. Его склонность к мистическим откровениям и призрачным демоническим мирам была гениально уловлена кистью Михаила Врубеля.

На его знаменитом портрете пронзительно таинственный взгляд Брюсова словно проникает в самую душу, вызывая ощущение необъяснимого страха и тревоги. Художник точно передал самую суть двойственной натуры Брюсова: предельно рациональный ум и мятежный демонический дух.

Современники, зачарованные мощью личности Брюсова, буквально обожествляли мастера. Женщины преклонялись перед ним, многие оказывались жертвами страстных чувств, а истории о роковых увлечениях стали частью легенды о нем.

В 1924 году Брюсов скончался от воспаления легких. До последних минут жизни рядом с ним была его преданная и самоотверженная супруга.

…В жизни Блока была еще одна женщина — та самая демонесса Зинаида Гиппиус, о которой уже упоминалось выше. С блистательно красивой и уверенной в себе дамой поэт чувствовал себя тревожно, ее известный всему Петербургу острый язычок не раз ранил его самолюбие.

Ты с бедной человеческою нежностью

Не подходи ко мне.

Душа мечтает с вещей безудержностью

О снеговом огне, —

высокомерно писала поэтесса об Александре Блоке, привыкшем к безусловному женскому поклонению [37].

Валерий Брюсов посвятил Зинаиде Гиппиус стихи, которые, по его мнению, отражали ее циничное отношение к жизни и ту сомнительную религиозность, которую она упорно проповедовала. Несмотря на критические намеки, ей эти стихи понравились, она даже с лихой гордостью сама их декламировала:

Неколебимой истине

Не верю я давно.

И все моря, все пристани

Люблю, люблю равно.

Хочу, чтоб всюду плавала

Свободная ладья,

И Господа, и дьявола

Равно прославлю я…

Когда ей задавали вопрос, действительно ли для нее равны Господь и дьявол, она дерзко отвечала: «Ну конечно! Не все ли равно, славить Господа или дьявола, если хочешь — и можешь — славить только Себя? Кто в данную минуту как средство для конечной цели более подходит, того и славить».

Язвительный ум Гиппиус не смог оставить без ответа это поэтическое посвящение, и она в нескольких строках решила выразить свое мнение об авторе:

…Но всех покоряя, ты вечно покорен:

То зелен, то красен — то розов, то черен…

Она намекала на то, что поэт постоянно менял художественные стили, виды деятельности и политические взгляды, так же легко вступал в отношения с разными женщинами и безжалостно бросал их. В петербургских салонах обсуждали составленный им «донжуанский список» под названием «Прекрасные дамы». Со свойственной ему научной педантичностью он поделил рукопись на разделы:

«Я ухаживал»

«Меня любили»

«Мы играли в любовь»

«Не любя, мы были близки»

«Мне казалось, что я люблю»

«Я, может быть, люблю»

И наконец:

«Я люблю», где было лишь одно имя.

Каждой из многочисленных женщин своего списка Брюсов посвящал изящные стихи, полные загадочных символов и колдовских знаков.

Однако все та же Гиппиус говорила: «Самые “страстные” стихи его — замечательно бесстрастны: не Эрос им владеет. Ему нужна любовь всех mille etres (от фр. «тысяча существ»); и ни одна из них сама по себе…»

Но однажды даже он, с его черствой душой, живущий по принципу «Чтобы стать поэтом, надо отказаться от жизни», испытал страх. Правда, цена за такое прозрение оказалась слишком высокой — человеческая жизнь.

Женщины из «донжуанского списка», как правило, пытались соответствовать странным стихам Брюсова и, как в немом кино декаданса, заламывали себе руки, падали от чрезмерной чувствительности в обморок и грозились убить себя. Впечатлительные молодые поэтессы принимали сладострастные строки за истинную любовь, не зная, что поэт помещал их в своем «донжуанском списке» в раздел «Мы играли в любовь».

Позже на могильном камне одной из них, Надежды Львовой, будет высечена эпитафия: «Любовь, которая ведет нас к смерти» — строчка из Данте. Хотя можно было бы поместить туда ее собственные стихи:

Мы празднуем мою близкую смерть.

Факелом вспыхнула на шляпе эгретка.

Вы улыбнетесь… О, случайный! Поверьте

Я — только поэтка [62].

Пистолет, из которого застрелилась «поэтка», один раз уже дал осечку: в тот раз он был в руках единственной женщины из раздела «Я люблю».

Автора «донжуанского списка» Валерия Брюсова в Петербурге называли колдуном и магом не только за пристрастие к спиритическим сеансам, но главным образом за то, что его глаза, густо окаймленные черными ресницами, волшебным образом действовали на женщин. Он, как опытный сердечный факир, выбирал из «тысячи существ» ту, которая нужна была ему в данный момент для эмоциональной подпитки. Его вампирический взгляд не мог пропустить экзальтированную богемную Нину Петровскую, которая писала: «Моя любовь то, что называют “безумием”. Это бездонная радость и вечное страдание. Когда она придет, как огненный вихрь, она сметет все то, что называется жизнью» [76].

Ее «огненный вихрь» уже крутил над писателем Бальмонтом и втянул в себя, как торнадо, поэта Андрея Белого, который, боясь бурных объяснений и безумных поступков любовницы, сбежал из столицы в Нижний Новгород. В Москве в поэтических салонах по этому поводу шептались: «Наш ангел устал от нее».

Приятель Белого по поэтическому цеху Валерий Брюсов, которого называли «поэт-демон», замыслил с помощью сеанса черной магии посодействовать женщине в ее яростном желании вернуть любовника. Но, почувствовав собственную потребность в страстном неистовстве подопечной, решил не привлекать потусторонние силы, а воспользоваться своим проверенным мужским волшебством. Сама писательница Нина Петровская, как обычно, высокопарно отразила в воспоминаниях этот момент: «В ту осень В. Брюсов протянул мне бокал с темным терпким вином, где, как жемчужина Клеопатры, была растворена его душа, и сказал: “Пей!” Я выпила и отравилась на семь лет…» Эта история как начиналась по-декадентски вычурно-театрально, так и закончилась в этом же духе — только нарочито трагически. Нина прекрасно понимала, какие качества привлекают в ней поэта, и, насколько могла, усиливала свои и без того болезненно страстные особенности.

«Во мне он нашел, — пишет Нина, — оторванность от быта, душевную бездомность, жажду смерти — все свои поэтические гиперболы».

Целых семь лет жить в театрально преувеличенном накале страстей могли только крайне экзальтированные творческие натуры. Они не только общались в гипертрофированно страстной манере, но почти ежедневно обменивались письмами такого содержания: «Ты вознесла меня к зениту моего неба, — писал поэт возлюбленной. — И ты дала мне увидеть последние глубины, последние тайны моей души» [18]. Нина не отставала от поэта и, не снижая градус пафоса, отвечала: «Второй раз я бросила мою душу