Джинсы. Искусство обыденности - Софи Вудворд

Общий вывод из этих наблюдений удачно сформулировала одна наша собеседница: «Джинсы уместны, если место, куда я иду, не имеет особого значения, если туда не стоит специально наряжаться». Надеть другую одежду чаще всего значит указать на что-то особенное: подчеркнуть уважение, идентичность, важность события. Если же категория «не джинсы» служит маркером, то ношение джинсов оказывается немаркированным, нейтральным актом. Сейчас это утверждение звучит неожиданно и даже маловероятно. Задача следующего раздела – доказать его.

Постсемиотическая вещь

Семиотика изучает знаки и означивание: как одни вещи репрезентируют другие. Семиотический подход, восходящий к Соссюру и развитый Бартом в работе «Система Моды» (Барт 2003), широко применялся к одежде (см., например: Sahlins 1976), поскольку конкретные предметы можно воспринимать как заместители атрибутов – сексуальности, опасности или, в случае джинсов, Америки. Несмотря на критику как в адрес самой модели семиотики (Keane 2005), требующей адаптации к новым объектам, так и в адрес ее невнимания к материальности одежды (Woodward 2005), указанные подходы востребованы при изучении исторических аспектов джинсов. Идея джинсов как постсемиотической вещи предполагает длительную траекторию: когда-то они, несомненно, были вещью, насыщенной смыслами и символикой. Мы записали немало ярких историй от старших информантов. В первой главе мы упоминали пожилого мужчину, который, по его словам, одним из первых в округе достал синие джинсы у американского солдата во время войны, и женщину, которую около 1958–1959 годов избили другие женщины за то, что она осмелилась прийти в джинсах.

Первое ключевое значение джинсов – их связь с Америкой. В Великобританию они вошли как явный знак американизации. Сначала они были просто американскими в широком смысле, затем стали атрибутом дерзкой молодежи благодаря образам Джеймса Дина и Марлона Брандо. Потом, в 1960‑х годах, появились британские марки (Lee Cooper и другие), совпавшие с рождением местной молодежной контркультуры, ассоциировавшейся с Карнаби-стрит. Эта связь с бунтарской молодостью держалась довольно долго, но теперь исчезла. Авторитетное подтверждение дал наш собеседник, служащий в полиции: сегодня он скорее присмотрится к подросткам в худи и спортивных штанах, чем в джинсах. Было время, когда хип-хоп-стиль или экстремально поношенные джинсы могли служить сигналом, что за человеком стоит приглядеть; сейчас нет. Точно так же ассоциация джинсов с США сегодня чисто историческая. Их больше не носят, чтобы выглядеть как американцы.

Итак, джинсы изначально были вещью маркированной, и сегодня они могут оставаться такими при помощи разных способов. Самый очевидный – дизайнерские модели. Если логотип заметен, то их узнают и интерпретируют как маркированные. Но даже если логотип не виден, само знание о бренде может помочь владельцу пары почувствовать себя особенным. Сюда же относятся экстремальные силуэты: ультраскинни или, наоборот, сверхмешковатые модели, ассоциирующиеся с хип-хопом. Надев их, можно нередко вызвать у окружающих желаемую реакцию – например, пожилой мужчина говорит: «Ненавижу, когда джинсы носят наполовину спущенными».

Как отмечалось в третьей главе, у многих, особенно у женщин, есть такие маркированные джинсы: брендовые, скинни, модели на выход. Но это не те джинсы, которые носят большую часть времени. Поэтому стоит присмотреться к тем парам, о которых почти не говорят. Они не являются ни особенными, ни брендированными, но их надевают чаще всего. И вот здесь четко видна базовая тенденция: постепенно такие джинсы теряют семиотические метки, что не характерно ни для какого другого предмета одежды. Они становятся подлинно постсемиотической вещью, лишенной символического статуса и потому оказываются неуместными в маркированных ситуациях.

Чтобы это стало возможным, джинсы должны были утратить старые ассоциации – с США, с вызывающим поведением и с какими-то особыми группами. Огромным достижением в британском контексте стало движение от заявленной внеклассовости к подлинной внеклассовости. Сегодня, если попытаться угадать, у кого окажутся дорогие брендовые джинсы, вероятнее всего, они будут у домработницы, а не у хозяйки дома. В других исследованиях Миллера (например: Miller 1998; Miller 2008) среди представителей среднего класса обладатели брендовых джинсов встречаются редко – их считают вульгарными. Зато такие модели попадались ему у филиппинских уборщиц (Madianou & Miller, в печати), работающих в этих семьях, что, по всей видимости, лишь подкрепляет пренебрежительное отношение к дизайнерскому дениму в доминирующей социальной прослойке.

Еще важнее другие данные (см. предыдущие главы): подавляющее большинство покупаемых сегодня джинсов не имеет заметного брендирования. Люди ищут и носят то, что называют классическими, обычными, стандартными джинсами – в главе 3 они именовались «правильными джинсами», «настоящими джинсами» или, что особенно показательно, просто «джинсами». Наши наблюдения однозначны: увидев на человеке такие джинсы, вы ничего о нем не узнаете. Они больше не являются индикатором какой-либо социальной позиции в британском обществе. Как обсуждалось в главе 4, такие джинсы удобны еще и тем, что ничем не выделяются. Отсюда вытекает следствие: джинсы вписываются даже в стиль групп, которые сознательно стремятся выделяться. Как сказала одна участница исследования, «чавы носят джинсы. Готы носят черные джинсы. Любой человек вне зависимости от возраста может носить джинсы по-своему. Для гранжа очень мешковатые. Каждый может интерпретировать их по-разному». Иначе говоря, джинсы – холст, на котором можно создавать различные стили. Это возможно именно потому, что сами джинсы выступают фоном – пустым холстом. Их способность преодолевать различия – лучшее свидетельство их универсальности.

Не осталось возрастных групп, которые не носили бы эту одежду – и на самом раннем, и на самом позднем этапе жизни. Так, одна женщина рассказывала о муже, для которого быть модным означает носить джинсы: «Как только родился наш сын, он тут же купил ему крошечные джинсы. Младенцу в них было ужасно неудобно, но он сразу хотел увидеть сына в джинсах. На подгузнике, на маленькой попе они смотрелись странно». На другой стороне спектра женщина рассказывает о своем шестидесятилетнем партнере, который всегда носит джинсы, потому что обладает подтянутой фигурой. Даже в этом возрасте он не просто надевает их, а стремится продемонстрировать свое тело. Респондентка говорит: «Если бы вы когда-нибудь захотели снять рекламу о пожилых людях в джинсах, он был бы идеальным кандидатом. И он никогда не носит ничего другого».

В обоих примерах важно само утверждение, что эта одежда больше не привязана к какому-то возрасту – каждый от колыбели до могилы вправе носить ее. Показательно и то, что многие пожилые респонденты не носили джинсы в молодости и стали надевать их регулярно лишь в последние десятилетия. Возможно, джинсы действительно обозначают сдвиг, благодаря которому старшие поколения оказываются включенными в мейнстрим больше, чем раньше. Этому способствуют и стареющие рок-звезды, сохраняющие «крутизну», и неуемная энергия беби-бумеров. Как бы то ни было, исключать пожилых из числа тех, кто носит эту одежду, становится все труднее. Но важно помнить: несмотря на изменения, индустрия моды по-прежнему ориентирована прежде всего на молодых, что особенно заметно по тому, как продают и рекламируют джинсы.

Возможно, последним барьером на пути к полной универсальности денима остается предубеждение против полных людей в джинсах. Похоже, оно все еще довольно распространено. В главе 1 мы приводили истории тех, кто переставал носить джинсы, набрав вес, или, наоборот, считал их наградой за похудение. Но даже это предубеждение, кажется, угасает. Любой, кто бывал в США, знает, что джинсы легко становятся повседневной одеждой тех, кого в Великобритании и континентальной Европе сочли бы очень полным. Когда исчезнет и это неприятие объема, не останется ни одного варианта человеческой телесности, который считался бы неподходящим для синих джинсов. В этот момент вполне уместно говорить о постсемиотичности джинсов – в том смысле, что они перестают означать принадлежность к какой-либо социальной страте или группе1.

Обычные мужчины и обычные женщины

Процесс,