Джинсы. Искусство обыденности - Софи Вудворд

кодами и ценностями страны происхождения или принимающего общества. В последние десятилетия сюда добавились подъем и последующий спад интереса к мультикультурализму (Parekh 2000; Taylor 2002), охватывающего целый спектр смыслов – от синкретических смешанных идентичностей до культурного переключения кодов (аналогично переключению языков) и моделей комплементарных идентичностей. Мультикультурализм вошел в сферу публичной полемики о том, что должны поощрять политики: разнообразие или ассимиляцию (Lewis 2007). Эти дискуссии, в свою очередь, являются продолжением более ранних дебатов об ассимиляции и различии: изначально предполагалось, что иммигрант живет в режиме альтернатив, принуждающих его к выбору (или, как отмечали критики, к отсутствию выбора). Однако уже давно стало ясно, что идентичность не только вопрос свободного выбора и стремления; она нередко навязывается доминирующим сообществом. В таком мегаполисе, как Лондон, вопросы идентичности становятся все более сложными. Как показывает Гилрой, отношения между принимающим населением и различными группами мигрантов динамичны и диалогичны (Gilroy 1987; Gilroy 2004). Но в Лондоне спектр мигрантских групп как первого, так и второго поколения столь широк, что вопрос, с кем именно себя соотносить (или от кого отталкиваться), становится все более запутанным.

Споры о месте мигрантских групп в обществе легко опираются на предпосылки культурного превосходства и неполноценности, на конкурирующие претензии на мораль и ценности, а также на превращение отдельных людей в символы, якобы представляющие некую культуру. Вопросы об идентичности отличаются тем, что вызывают конфликты и в семьях, и в институциях. Неудивительно, что пока академические и бытовые дискуссии кружили вокруг этих трудных тем, сами группы, о которых спорили, выработали альтернативный сценарий, позволяющий освободиться от бремени подобных забот. По крайней мере, в некоторых случаях они поняли, что жизнь стала бы проще, если бы удалось вообще снять с себя проблему идентичности. А что, если представить себе ситуацию, в которой нет никакой культуры принимающего общества, нет культуры происхождения, нет исходного различия, нет вопроса о превосходстве или неполноценности чьих-то ценностей и морали? Что, если существует техника нейтрального воздержания от культуры? Что, если вообразить глобальную ойкумену, в которой все имеют равные права и которой все одинаково принадлежат, потому что она ничего о них не говорит, ничего не требует и не создает проблем? Что, если люди буквально могут стать неприметными? Когда следуешь этой логике, понятие обыденного поворачивается на 180 градусов. Вместо маркера неудачи быть особенным, что достойно пренебрежения, оно становится утопической фантазией о всеобщем равенстве. Имеет смысл видеть в обыденном то, к чему люди могут стремиться не через громогласный активизм или открытый политический эгалитаризм (который как раз совсем не обыден), и, возможно, даже не вполне осознавая, что они делают, а через тихие, ненавязчивые сдвиги в значении вещей. В этом процессе (его лучше всего понимать в традиции исследований материальной культуры) человек настолько сливается с глобальным состоянием обыденности, что оно само остается неотмеченным.

Мы не беремся утверждать, что это состояние уже повсеместно достигнуто, все иммигранты его желают или что оно непременно благое. Наш тезис в другом: синие джинсы – один из важнейших современных способов, с помощью которых достигается состояние вне идентичности, и многие иммигранты хотя бы часть времени используют джинсы, чтобы к нему приблизиться. Прежде чем развивать эту мысль, нужно поместить ее в более широкий контекст и честно представить спектр взглядов и подходов к джинсам, существующих среди мигрантов. Мы должны дать слово тем, кто думает иначе и видит в джинсах, напротив, утрату культурных ценностей; кто ясно ощущает, что надевает джинсы под давлением – ради конформизма или ассимиляции. Мы также увидим, что идеал ненавязчивой обыденности сегодня еще не воспринимается как признак равного недифференцированного мира. Парадоксальным образом этот идеал обыденного сам нередко считается в какой-то мере специфически британским – причем таким типом «британского» (и, в частности, «лондонского»), который идет в авангарде движений за равенство и открытость, а не защищает исключительность, как это бывало прежде.

Сравнительный контекст

Мы вовсе не хотим сказать, что джинсы не связаны и никогда не были связаны с вопросами идентичности, утраты культуры или мультикультурализма. Мы встречали (обычно среди собеседников старшего возраста) тех, кто твердо заявлял о приверженности традиционной одежде своей родины и, соответственно, полностью отвергал джинсы. Мадхулика, сорокадвухлетняя уроженка сельской местности в Гуджарате, всегда предпочитает сари и чувствует себя в нем комфортнее. Такие люди могут видеть в джинсах то, что им навязывают во имя конформизма. Другая женщина говорит почти то же самое: «Я просто хочу надеть сари. Не люблю носить джинсы». Исключение она делает, когда выходит с детьми: им «нравится, когда мама носит джинсы и футболку. В этом возрасте они легко смущаются». Третья собеседница рассказывает, что муж любит, когда дома она в сари. «Но если мы идем за покупками, ему сари не нравится. „Почему бы не надеть брюки?“ Он говорит: если едешь в Индию, будь индианкой, если едешь в Англию, будь англичанкой. Можешь быть кем угодно, но если идешь в Tesco, надо одеться по-английски. Это его слова. А я спрашиваю: „Почему? Нужно просто надеть то, в чем тебе удобно“. А он говорит: „На тебя будут смотреть“, а я отвечаю: „Ну и что?“» Очевидно, что ей комфортно в привычной одежде, тогда как для ее мужа главное – оставаться незаметным. Поколение, столь явно стремящееся вписаться в общество, со временем тяготеет ко все более частому ношению джинсов. Как заметила одна женщина, это особенно видно, когда приходишь забирать детей из школы: в начальной школе часто присутствуют бабушки и дедушки, и многие из них одеты в сари или шальвар-камиз; а в средней школе чаще видишь уже родителей, и большинство из них в джинсах.

Один пожилой мужчина из Индии говорил: «Мне все время кажется, что на меня смотрят, и мне некомфортно. То же самое и с индийской одеждой. В Индии я надену национальную одежду, если какое-то торжество, но в Англии… я не хочу привлекать внимание». Ирония в том, что этот мужчина всегда ходил в отутюженных коричневых брюках и белой рубашке – комплекте, который любой бывавший в Индии человек мгновенно узнает как предельно индийский, по сути как униформу индийских мужчин.

Если рассматривать эти примеры вместе, логично предположить, что пожилые иммигранты склонны видеть джинсы через призму старых споров о культурной идентичности. Для них джинсы – знак конформизма и, потенциально, инструмент подчинения доминирующей эстетике принимающего сообщества.

И у этой группы, и у части молодежи ношение джинсов может напрямую ассоциироваться с утратой культуры, хотя при ближайшем рассмотрении это означает не совсем то, чего можно было ожидать. Мигранты не говорят об утрате культуры применительно к себе; тема всплывает, когда речь заходит об их регионе происхождения. Приезжая на родину, они поражаются тому, насколько там популярны джинсы. Возможно, как показывают многие исследования, мигранты смотрят на место происхождения как на постоянный источник этничности или аутентичности, где не должны происходить перемены, случившиеся с ними. Родина должна оставаться символом того места и времени, откуда они уехали. В крайнем случае, как показало исследование Олвиг о Сент-Китсе, остров превращается почти в сплошную инсценировку аутентичности для туристов из собственной диаспоры. Так, мигрант сетует, что хорваты в Хорватии «просто копируют Запад», все чаще надевая джинсы, но у него самого нет никаких сомнений насчет джинсов в Лондоне (Olwig 1993).

Молодые мигранты, как правило, не испытывают трудностей с ношением джинсов вообще, но могут выделять случаи, уместные для традиционной одежды. Для южноазиатских девушек проблема в такие моменты чаще заключалась не в джинсах как таковых, а в любой обтягивающей одежде. Одна молодая женщина получила резкую критику от родственников в Пакистане