Во власти Скорпиона. Том 6. Финал - Гриша Громм

— Пожалуйста, граф, территория в вашем распоряжении, — Георгий Станиславович откланивается и уходит к себе.

Жду, пока он скроется в здании, потом иду к роще. Тропинка между кипарисами едва заметна — давно заросла травой. Ограда здесь старая, местами ржавая. Иду вдоль неё и через минуту нахожу то, что искал — пролом. Два прута отогнуты, между ними щель, через которую может протиснуться взрослый мужчина.

Усмехаюсь. Надо же, как символично. Когда-то я сам сбежал из психушки через примерно такую же дыру в заборе. Только тогда бежал от прошлого, а сейчас лезу прямо к нему.

Протискиваюсь. По ту сторону ограды — заросли шиповника, а за ними открывается площадка, на которой стоят руины. Стены закопчённые, крыша провалена, окна — чёрные дыры. Сорняки проросли через трещины в фундаменте, такое себе зрелище…

Двенадцать лет природа делала своё дело, и от больницы осталось немного.

Достаю часы. Латунный корпус тёплый, будто нагрелся от тела. Открываю крышку — стрелки стоят на двенадцати. Кольцо Сольпуги чуть покалывает палец, реагируя на собрата, но терпимо.

Глеб сказал — против хода. Крутить стрелки назад. Берусь за минутную и веду её влево. Медленно, осторожно, кто знает, что здесь произошло за эти годы…

Сначала ничего, начинаю сомневаться, что артефакт вообще работает.

Но потом воздух перед глазами дрожит — едва заметно, как марево над раскалённым асфальтом. Руины подёргиваются рябью и начинают меняться.

Стены выпрямляются. Копоть исчезает, превращается в белую штукатурку. Оконные проёмы затягиваются стёклами — мутноватыми, больничными. Крыша нарастает обратно, черепица ложится рядами. Сорняки тают, на их месте проступают дорожки, скамейки и клумбы с кустовыми розами.

Я стою посреди призрачной больницы — она полупрозрачная, мерцает по краям, но детали чёткие. Даже надпись над входом проступила: «Крымская губернская лечебница для душевнобольных».

Продолжаю крутить стрелку. Появляются силуэты — размытые, светящиеся бледно-голубым. Люди. Пациенты в халатах, санитары, кто-то в форме охраны. Они двигаются быстро, как на ускоренной плёнке — день за секунду, неделя за несколько. Лица пока не разобрать.

Кручу дальше. Глеб не объяснял, как точно попасть в нужную дату. Но по мере того как стрелка ползёт, здание меняется — то ярче, то тусклее, и люди в нём сменяются, как кадры. Я кручу то в одну сторону, то в другую, пытаясь поймать ночь пожара.

В какой-то момент стрелка упирается. Ладонь покалывает сильнее, а кольцо Сольпуги начинает жечь. И тут картинка замирает.

Ночь. Коридоры больницы тускло освещены стандартными макровыми светильниками. Силуэты теперь чётче, я различаю лица. Пациенты спят за запертыми дверьми. Охранник сидит у входа и читает газету — вполне себе обычный вечер.

Захожу внутрь здания. Стены иллюзорные прямо поверх руин — я прохожу сквозь них и попадаю сразу в палаты. Здесь стоят койки, а на них спящие люди. Решётки на окнах. Антимагические кандалы у некоторых на руках.

В конце длинного коридора двойная дверь с решёткой. За ней — комната побольше, человек на шесть. Койки стоят вдоль стен, и на одной из них сидит женщина.

Останавливаюсь. Сердце бьёт в рёбра так, что слышу удары в ушах. Сомнений нет — Василиса. Моя мать. Я никогда не видел её — ни на портретах, ни на фотографиях, Алиса говорила, что отец уничтожил всё после её «гибели». Но я знаю, что это она.

Кольцо Сольпуги горит так, будто вот-вот прожжёт кожу до кости.

Она очень красивая и совсем молодая. Тёмные волосы собраны в узел, лицо худое, бледное. На запястьях антимагические наручники — массивные, из тёмного металла. Она сидит прямо и смотрит в стену перед собой, но губы шевелятся, будто что-то считает, а может молится.

Но Сольпуга к тому времени уже не откликалась на просьбы своих последователей.

Рядом с Василисой ещё четверо: две женщины постарше, девушка с забинтованной головой и бабулька. Девушка совсем юная, почти подросток. Спит, свернувшись на койке.

Тут дверь открывается, вырывая меня из мерного изучения обстановки. Входят двое охранников. Не санитары — именно охрана, в форме, с оружием. И что им надо? Очень надеюсь, это не то, о чём я думаю.

Один из них подходит к спящей девушке и толкает её в плечо. Она просыпается, моргает, не сразу понимая, что происходит. Второй охранник хватает её за руку и тянет с койки. Раздуваю ноздри от злости, но сделать ничего не могу — это уже случилось много лет назад.

Девушка упирается. Начинает говорить что-то — я не слышу звуков, часы показывают только образы, но по её лицу вижу — умоляет. Охранник бьёт её по лицу. Она падает на пол. Второй достаёт из-за пояса что-то короткое, тёмное. Может, дубинку.

Василиса резко встаёт с койки.

Первый охранник оборачивается к ней и делает предупреждающий жест, а затем рявкает, указывая пальцем на койку. Но моя мать явно не выполняет. Стоит, и я вижу, как на её лице проступает нечто, от чего у меня перехватывает дыхание.

Второй охранник наклоняется к девушке на полу. Короткое движение рукой — тёмный предмет опускается. Девушка дёргается и замирает. Больше не шевелится.

Ну ничего себе. Выходит, пациенты здесь не просто умирали от экспериментов. Охрана их убивала. Хладнокровно, буднично, как забивают скот. Какого хрена тут происходило? Эта девушка неудачный эксперимент? Почему её убили, ещё и на глазах у остальных?

Хотя последнее могу понять — чтобы другие боялись и не рыпались. Мерзко от этого всего.

Василиса делает шаг. Охранник поворачивается к ней. И в эту секунду антимагические наручники на её запястьях вспыхивают белым и раскаляются, будто внутри них зажглась печь. Металл лопается, отлетает кусками, аж пригибаюсь, хотя мимо меня пролетает лишь призрак наручников. Они падают на пол, дымясь.

Первый охранник хватается за оружие, но поздно. Из ладоней Василисы бьёт огонь — раскалённая волна, от которой воздух в палате плывёт, а стены покрываются чёрными пятнами. Да… такая мощь мне пока недоступна.

Моя мать была поистине сильной волшебницей, а я теперь знаю, куда стремиться.

Два тела падают почти одновременно. Охранники даже не успевают закричать.

Василиса стоит над ними секунду, дышит тяжело. Потом поворачивается к мёртвой девушке. Наклоняется. Поднимает тело — осторожно, как ребёнка. Несёт к своей койке и укладывает на простыню.

Сначала мне это кажется правильным, она заботится о бедняжке. Остальные пациенты вжимаются в стены. Бабулька закрывает лицо руками.

Василиса встаёт над койкой с телом девушки и вытягивает руки. Огонь из её ладоней обрушивается на простыню, матрас и деревянную раму кровати. Пламя взвивается до потолка