Во власти Скорпиона. Том 6. Финал - Гриша Громм

— Ничего такого. Просто стоял. Задал пару вопросов о причинах пожара, я сказал, что знаю только официальную версию.

— Хорошо, — говорит Пересмешников. — Пусть вынюхивает, там никаких следов не осталось. Двенадцать лет прошло.

— Я так и подумал, — соглашается врач.

— Если он приедет ещё раз — звоните сразу. И не показывайте ему архивы, если попросит. У вас их нет, всё сгорело, понятно?

— Понятно, Анатолий Гаврилович.

Пересмешников кладёт трубку и несколько секунд смотрит в стену. Потом нажимает кнопку на столе

* * *

Машина останавливается у крыльца, когда уже темнеет. Выхожу, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь. В голове до сих пор стоит лицо из иллюзии — то самое, чужое и одновременно знакомое до боли. Мать.

Евграфыч встречает у двери, забирает пальто. Спрашивает, как всё прошло.

— Борис на месте, — говорю коротко. — Больше он нас не побеспокоит.

Дворецкий с заметным облегчением кивает и уходит. Я поднимаюсь на второй этаж, и на полпути по коридору замечаю Клаца.

Краб крадётся вдоль стены с двумя тарелками, балансируя ими на клешнях. На одной — безе, на другой — нарезанная пастила. Идёт осторожно, как сапёр по минному полю, и так сосредоточен, что не замечает меня до последнего.

— Ты куда это? — спрашиваю, ибо мыслей у меня нет.

Клац вздрагивает, тарелки опасно накреняются, но он удерживает их — рефлексы у него отменные, особенно после последней мутации. Разворачивается ко мне и выпаливает он механическим голосом переводчика:

— Госпожа. Еда. Просила.

— Оля просила? — уточняю.

— Нет. Сам.

Усмехаюсь. Этот краб таскает ей сладости втихаря, как заботливый дедушка, который балует внучку за спиной у родителей. Оля наверняка в восторге — токсикоз токсикозом, а от безе она не откажется.

— Ладно, — говорю. — Носи, разрешаю. Но тихо, и если ей станет плохо от переедания — ты первый получишь.

Клац радостно щёлкает и собирается продолжить свой путь, но я останавливаю его.

— Выяснил, как Алиса открывает тайный люк?

Краб останавливается и ставит тарелки на подоконник, поворачивается ко мне и начинает щёлкать медленнее — серьёзно, как будто долго собирался с духом.

— Стена. Алиса. Знаю, как!

Опа. Не зря я приставил питомца следить за мачехой.

— Показывай.

Клац ведёт меня по коридору к портрету, где я не раз ощущал магическое покалывание. Краб останавливается у стены и щёлкает, изображая движение клешнёй.

— Булавка. Кровь. Сюда.

Он показывает точку на стене — чуть ниже рамы портрета, у третьего кирпича от угла. Потом изображает, как Алиса прокалывает палец и прикладывает к камню.

— Ты видел, как она это делала? — спрашиваю.

— Да. Ночь.

— И после этого стена открывается?

— Да. Бутылка. Пьёт. Закрывает.

Вот оно что. Зелье, которое она пьёт по ночам, спрятано в стене, и открывается на кровь. Кровь наследницы Сольпуги, если мои догадки верны.

— Спасибо, Клац, — говорю. — Ты молодец. А теперь бери свои тарелки и неси госпоже. Можешь таскать ей сладости, когда захочет, и без стеснения.

Краб довольно щёлкает, подхватывает тарелки с подоконника и скрывается за поворотом. Жду, пока его шаги стихнут. Потом подхожу к стене и смотрю на третий кирпич.

Глажу поверхность пальцами — ничего. Камень как камень, холодный и шершавый. Но кольцо Сольпуги на пальце теплеет — чуть-чуть, едва заметно, как и в прошлый раз.

Снимаю кольцо и прикладываю остриё к подушечке указательного пальца. Нажимаю и капля крови выступает сразу. Прикладываю палец к тому месту, куда показывал Клац.

Сначала ничего, но потом кирпич чуть вздрагивает под пальцем, как живой. И проваливается внутрь. За ним открывается ниша — неглубокая, в две ладони, выложенная изнутри тёмным деревом.

Внутри стоит бутылка. Тёмное стекло, без этикетки. Жидкости внутри — на две трети.

Беру её и рассматриваю на свет. Содержимое густое, тёмно-зелёное, почти чёрное. Принюхиваюсь — пахнет горькими травами.

Забирать нельзя — Алиса заметит, начнёт нервничать, а на нервах она может выкинуть что-нибудь непоправимое. Мне нужен образец, не более.

Возвращаюсь в кабинет, нахожу пустой пузырёк из-под чернил — ополаскиваю, вытираю, наливаю туда немного зелья. Ставлю бутылку обратно в нишу, прижимаю кирпич на место. Стена закрывается беззвучно, как будто ничего и не было.

Пузырёк прячу в карман и иду к Оле.

Она лежит в спальне, укрытая до подбородка, рядом на тумбочке — пустая тарелка из-под безе. Клац сработал оперативно.

— Привет, — говорю и сажусь на край кровати.

— Привет, — она открывает один глаз. — Как прошло?

— Борис на месте. Больше о нём можно не думать.

— А психушка? — она открывает второй глаз. — Узнал что-нибудь?

— Узнал, — киваю. — Но пока рано делать выводы. Мне нужно ещё кое-что проверить.

Оля смотрит на меня, и я вижу, что ей хочется спросить больше, но она решает, что я всё расскажу сам, когда буду готов.

— Полежишь со мной? — спрашивает она и пододвигается, освобождая место.

Ложусь рядом, не раздеваясь. Оля устраивает голову у меня на плече.

— А у тебя как день прошёл? — спрашиваю.

Она начинает рассказывать про Клаца, тошноту, но её голос быстро становится тихим, а ещё через минуту она просто засыпает. Токсикоз забирает у неё все силы, и я, к сожалению, никак не могу на это повлиять, кроме как обеспечить покой и условия, где будет всё, чего она хочет.

Я лежу и смотрю в потолок. Пузырёк с зельем жжёт карман, как раскалённый уголь. Завтра отнесу Льву. А сейчас — спать. Если получится.

Получается плохо. Часа в три просыпаюсь, перекладываю Олину руку с моей груди, укрываю её одеялом и выхожу из спальни. Иду в кабинет, достаю пузырёк и ставлю на стол.

Смотрю на него. Тёмно-зелёная жидкость в стекле выглядит безобидно, как травяная настойка. Но внутри этой настойки — ответ на вопрос, почему моя мать двенадцать лет живёт с чужим лицом.

Утром первым делом иду ко Льву. Он уже в лаборатории — ранняя пташка, как всегда. Ставлю перед ним пузырёк.

— Мне нужно знать, что это. Из чего сделано, как действует, можно ли сделать антидот.

Лев берёт пузырёк, откупоривает, нюхает. Его брови ползут вверх.

— Где вы это взяли⁈ — изумлённо спрашивает он.

— Неважно. Это конфиденциально. Можешь разобраться?

— Попробую, — он уже достаёт пробирки и инструменты. — Дайте мне немного времени.

Оставляю его работать и иду к Кабанскому. У Давида голова идёт кругом от новых обязанностей, но видно, что ему это нравится. На столе у него — карта Крыма, расчерченная на зоны карандашом, стопка писем от командиров и две чашки с остывшим кофе, к которым он так и не притронулся.

— Как дела, главнокомандующий? — усмехаюсь