Фатум - Ксения Шаманова

— Но ты не поддаёшься, — закончила его мысль Алиса, протянула руку и зажмурилась. — А это больно?

— С чего бы? Это же ненастоящая татуировка. Кстати, давай напишем ещё одну историю? — Элис достал пластиковую тарелочку и кисть.

— А Мишке Андрееву ещё не слишком сильно досталось? — Алиса потрепала друга по голове: с тех пор как он побрился, ей нравилось это делать. Элис казался ей большим ребёнком — непоседливым и легкомысленным, но при этом на удивление добрым. И как только ему удалось сохранить такое чистое сердце, в котором помещалось столько любви и нежности?

— Нет, не про него. Давай про Безуглова, — он насыпал в миску хну, бросил горстку сахара и накапал эфирное масло. По комнате распространился терпкий запах лаванды; у Алисы, вообще чувствительной к подобным запахам, защипало в носу, и она трижды чихнула. Зелёный порошок в столовой ложке рассыпался на колени Элиса. Он не обратил на это никакого внимания, плеснул в миску немного воды и принялся медленно размешивать густую смесь. — Надо будет ещё настоять несколько часов, так что ты это… убери своё запястье. Выглядит просто кошмарно. Ты что, воздухом питаешься?

— Не надо про Безуглова, — Алиса облизала пересохшие губы и убрала руку со стула. В последнее время она заметно похудела; Элис говорил, что подруга буквально таяла на глазах. Она не придавала этому никакого значения, её и раньше нередко называли анорексичкой. Уже несколько недель с отвращением смотрела на любую пищу и в глубине души знала таинственную причину своего недомогания. Это началось сразу после первой встречи с директором в тесном, похожем на гроб, кабинете.

— Неужели и вправду влюбилась? — Элис даже присвистнул и выронил грязную кисть. Она упала прямо на мохнатые Алисины тапочки с двумя ехидными зайцами.

Лужицкая неприлично выругалась и потянулась за пачкой влажных салфеток.

— Так и не ответила на вопрос. А я задаю его тебе уже второй раз, — панк поднял кисточку и плеснул в миску ещё немного кипятка. — Извини, конечно, но твои зайцы на тапочках всё равно очень страшные.

— Не твоё дело, — буркнула Алиса, нахмурившись. — Я люблю своих зайцев, а Безуглова — нет… Я его боюсь, — на лбу собрались складки, как оборки на платье; прислонилась спиной к стене и обняла колени. Она вдруг поняла, что и сама только что осознала присутствие неуправляемого животного страха внутри себя.

— Ладно, прости. В него вряд ли можно влюбиться, — Элис, не поднимая глаз, боролся с комочками в получившейся смеси. — Если честно, мне на него наплевать, но, знаешь… Он меня немного напрягает. Только и ищет повод, чтобы отчислить.

Алиса внимательно посмотрела на друга и положила руку на его плечо.

— Я заметила… На парах, да и вообще… Он постоянно к тебе придирается, с тех пор… с тех пор как мы с тобой подружились.

Элис отодвинул миску, вытер руки о джинсы, обернулся к Алисе и, слегка приподняв брови, нарочито громко рассмеялся.

— Не льсти себе. Он начал придираться ко мне намного раньше, и ты тут совершенно ни при чём. Понимаешь, как ты сама верно подметила, я постоянно нарушаю правила. Безуглов знает, что я курю траву и делаю это прямо в общежитии. Но у него всё равно нет никаких доказательств, и это его раздражает. Я сплю на парах, дебоширю и распиваю алкоголь по ночам. Но я быстр, как молния, и неуловим, как черепаха, которую никак не может догнать Ахиллес. Ха-ха, а ведь и правда: Ахиллес её прекрасно видит, но обогнать не в состоянии. А так хотел бы поднять в воздух и как следует проучить, — Элис взял с кровати подушку и пододвинулся к стене. — Короче, я у него на крючке, но вытащить из воды такую тяжёлую удочку — силёнок не хватит.

— Ты играешь с огнём, — покачала головой Алиса. Она внезапно побледнела, как будто незваный вампир высосал из её слабого тела всю кровь.

— Плевать, — Элис прикрыл глаза. — Я панк и король хоррора, и мне абсолютно по барабану все эти ваши ничтожные Андреевы или жестокие Безугловы. Я сам по себе…

— Жестокий… А ведь и правда… Какое точное определение!

* * *

Паук влюбляется, но он не умеет любить с таким же самозабвением, как иной хордовый. Впрочем, многие из них идут по следам жадного паука и даже не предполагают возможность существования другого пути. Чёрный, как дьявол, ловкий, как цирковой артист, он наблюдает за полётом избранницы издалека и не решается завести неторопливый разговор. Ещё не получил согласия, а уже знает: прекрасная летунья станет его невестой. Но он не привык к долгому ожиданию, ненавидит, когда срываются планы и всегда забирает силой то, что заставляет его сердце биться сильнее. Никаких угрызений совести и чувства вины: жертва сама попадает в ловушку, не замечая расставленные палачом сети. Муха барахтается в паутине и с отчаянием утопленника пытается выбраться, но уже слишком поздно. Любовь паука не знает границ, ещё немного — и он задушит возлюбленную в крепких объятиях. Она корчится, извивается, пытается сопротивляться, но каждый безумный жест делает её на шаг ближе к гибели.

Алиса отвернулась: она впервые была свидетелем такой страшной расправы. На старом письменном столе с двумя параллельными друг другу трещинами дремал серебряный портсигар. Рудольф Безуглов почти не курил, но обожал подобные вещи. Субличность аристократа довольно ухмылялась, когда ей позволяли выбираться наружу и прикасаться к очередному экспонату — настолько совершенному, что человек рядом с ним казался бракованным товаром. На самом краю лежала золотая тарелочка. Одно неосторожное движение локтем — и ей не избежать падения. Тогда горделивая птичка, кусающая лавровую ветвь, разлетится на куски, как однажды погибнет и сама Вселенная, обезображенная жаждой мести. Недочитанная «Анна Каренина» с цветными закладками-стикерами и грязная серая кружка с кофейной гущей, зачем-то поставленная прямо на обложку, дремали после очередной бессонной ночи. Только воображение и суеверный страх перед неотвратимым помогут разгадать значение пятен Роршаха на дне кофейной кружки. Человек в чёрном капюшоне сдул с патефона пыль и поставил старую пластинку с неразборчивой надписью, стёртой безжалостным временем. Он сел на краешек деревянного табурета и снял мокрый плащ. Дождь продолжал стучать по стёклам, всё ещё надеясь на гостеприимный приём, но музыка заглушила остальные звуки.

The wise man