Фатум - Ксения Шаманова

— Вы точно не собираетесь его отчислять? — Алиса с надеждой посмотрела на директора.

Рудольф поспешно замахал руками. Он будто и сам боялся такого поворота событий.

— Просто я хочу немного его припугнуть. Совсем чуть-чуть, — Рудольф снова выпрямился, встал с табурета, подошёл к окну и спрятал руки за спиной.

— Поможешь?

* * *

— Значит, вы говорите, что Алиса Лужицкая предала вас? — вопросительно поднимает брови Юрий Михайлович. Адвокат то и дело кусал губы, как будто что-то напряжённо обдумывал или волновался за собственную репутацию. Правда, как только тон свидетеля резко изменился и он бросил в сторону погибшей первый камень-обвинение, Егоров судорожно ухватился за новую соломинку. Его сердце, встревоженное танцующей надеждой, часто забилось, и он слегка пошатнулся, потому что голова закружилась, а перед глазами запрыгали разноцветные, похожие на каучуковые мячики пятна.

Панк в рваной клетчатой рубахе, напоминающей дешёвую шахматную доску, кивает и пододвигается к адвокату — единственному, кто был достоин его доверия. Тёмно-фиолетовые круги под глазами обозначились сильнее и стали ещё больше, а над ними виднелись лишь узкие щёлочки. Заглянешь из любопытства — но ничего не разглядишь и уйдёшь, разочарованно махнув рукой. Что с ним происходило всё это время? Я никогда раньше не видела Элиса таким подавленным и опустошённым. Кажется, он окончательно потерял себя. И эти обвисшие щёки, искривлённый рот, поблёкшие татуировки…

— Мы с Алисой сидели в её комнате и выпивали. Она любила грушевый сидр, — Элис чешет затылок и на несколько секунд выпадает из реальности. Он смотрит в одну точку — между густыми бровями адвоката Егорова.

— В общем, я тогда расслабился, потому что считал её другом. Вы знаете, я думал, она реально классная и понимает меня. С ней я мог оставаться самим собой, но… — панк запинается, не справляясь с давлением слишком тяжёлых слов — не поднимешь и не выбросишь в мусорное ведро. Он сцепляет пальцы и вытягивает руки перед собой, словно они стали его личным щитом. — Я тогда курил траву. Она была не против. Даже про аллергию свою забыла, — Элис безрадостно, сухо смеётся и потирает красные, воспалённые веки. — Я всё-таки хоррор-писатель, знаете ли… Могу творить только в состоянии изменённого сознания. — на щеках выступает болезненный румянец. Он расстёгивает верхнюю пуговицу на рубашке. — Короче, мы сидели в комнате и смеялись так неистово, как будто только что сбежали из психбольницы. И тут ворвался он, — Элис показывает пальцем на Безуглова, который, кажется, даже не слушает свидетеля, только покусывает усы и простодушно улыбается. — Ты ворвался в Алисину комнату, — но даже отчаянно брошенное в лицо «ты» не заставляет директора «Фатума» возмущённо сжать кулаки. Он только останавливает недоумённый взгляд на затылке адвоката, как бы спрашивая: «Когда этот цирк наконец-то закончится?»

Но адвокат жадно ловит каждое слово, сказанное или вынесенное в подтекст. Всё, что говорит этот человек с растрёпанным ирокезом, представляется Егорову важным и неоспоримым доказательством сумасшествия Лужицкой.

— Безуглов притащил с собой копа, — Элис отворачивается, чтобы не видеть издевательски непроницаемое лицо директора. — Меня арестовали. А Алиса… Она даже не пошевелилась. Сидела как статуя. А ведь это она меня и выдала… — он громко ругается матом. Нахмуренная Елена Дмитриевна делает ему кислое замечание, но Элис никогда не подчиняется правилам. Вот и сейчас он только скалится, обнажая неровный ряд пожелтевших зубов, и, разумеется, не собирается извиняться.

— Скажите-ка, Леонид Леонидович, — отчеканивает каждое слово прокурор Лобанова. — Вы сейчас проходите лечение в наркологической больнице?

— И что с того? — Элис смотрит на неё с вызовом.

Зрачки снова расширяются, в глазах пляшут огоньки, как у хищника во время выслеживания добычи. Он нарочито громко хохочет и беспечно машет рукой.

— Вы не думайте, я не зависим. А даже если и зависим, то точно не от наркотиков. Я писатель, — его голос дрожит, и последние слова он договаривает приглушённым тоном:

— Я из этого болота не могу выбраться.

— Скажите, Элис, — насмешливо качает головой Лобанова, — а вы ведь тоже обманули свою подругу. У вас никогда не было сестры.

Свидетель стискивает зубы и закатывает рукава. Он смотрит на идеально уложенное каре прокурора и ничего не говорит в своё оправдание.

— Это не относится к делу, — резко обрывает затянувшуюся паузу адвокат.

— Очень даже относится, Юрий Михайлович. Друзья так не поступают, — зловеще шепчет Лобанова. Она наматывает на палец толстую прядь и с ехидной насмешкой посматривает на бывшего мужа. Он морщится: его нижняя губа заметно подрагивает. Егоров откидывает со лба прилипшие волосы и поворачивается к Элису, который нетерпеливо топчется на одном месте.

— У меня есть одна запись. Погибшая сделала её в жалобной книге. Можете рассказать подробнее, что тогда произошло?

Элис сияет: он, разумеется, с радостью поделится такой важной информацией, которая поможет доказать невменяемость предательницы.

— Мы пришли в кафешку, а Алиса ко всему придиралась. И столик грязный, и официант — тормоз, и ошибки в меню… Сказала, что расхотела есть мороженое, потому что оно у них с двумя н, — свидетель раскатывает рукава и заметно горбится, пряча руки в карманах. — Представляете, она даже вылила кофе на ботинок официанта! А знаете почему? — он обводит зрителей таким заговорщицким взглядом, как будто пересказывает сюжет шокирующего детектива.

— В него добавили сахар, а Лужицкая ненавидела сладкий кофе!

Рассказчик останавливается, давая понять, что это и есть финал невероятной истории, но никто из слушателей даже не награждает его желанными аплодисментами.

— А потом она потребовала жалобную книгу? — адвокат Егоров берёт в руки пульт, но не переключает слайд, ожидая услышать утвердительный ответ свидетеля.

— Угу, потребовала. Причём все удивились, мол, какие-такие жалобные книги, в XXI веке живём. Если хотите, то оставьте отзыв на сайте заведения…

— Но Алиса, по всей видимости, настояла, и жалобную книгу всё-таки нашли.

— Ну да… На обложке был такой толстый слой пыли.

— «Всего лишь один островок ада в этом прогнившем мире», — медленно читает адвокат. На экране мы видим фотографию распахнутой книги с пожелтевшими страницами и блёклыми клеточками. Размашистый почерк и очень сильный нажим: кособокие буквы словно вдавливаются в бумагу. Наверное, Алиса в ту минуту очень сильно торопилась, если только не… Впрочем, кто я такая, чтобы об этом судить?