Фатум - Ксения Шаманова

Элис (или теперь — Леонид Дубров?) прав хотя бы в одном: и я тоже всего лишь писатель и не знаю, как не увязнуть в этом болоте до конца. Но что, если мне и не хочется из него выбираться?

— Она всегда была чокнутой, — разводит руками Элис. Всё-таки роль предателя совершенно ему не подходит, но, если мир и вправду театр, кто сказал, что мы имеем право сами выбирать роли?

— Спасибо, свидетель, больше вопросов к вам не имею, — Юрий Михайлович садится на стул и дрожащей рукой наливает воду в стакан.

— Ваша честь, — прокурор Лобанова поворачивается к судье. Он вертит в руках шариковую ручку и безразличным взглядом провожает шахматную спину свидетеля. — Мы не можем доверять этим показаниям. Господин Дубров всё ещё проходит лечение в наркологической больнице. К тому же он постоянно придумывает истории… Я ведь неслучайно внесла уточнение касательно его несуществующей сестры.

Илья Валентинович останавливает прокурора движением красной ладони:

— Сядьте, прокурор Лобанова. Давайте пока не будем спешить с выводами.

Я смотрю на Элиса, когда он выходит, и не узнаю в нём того самого жизнерадостного человека, с которым мне однажды довелось познакомиться. Что-то в нём как будто рассыпалось, не выдержало зимнего холода, выключилось, потому что перегорела лампочка, а вставить новую пока не хватало ни времени, ни сил. Наверное, он чувствует на себе мой взгляд, поэтому останавливается и насмешливо кивает в мою сторону. Неужели узнаёт меня? Не может быть, ведь мы виделись так давно. Элис открывает рот с таким усилием, точно ему требуется отодвинуть заржавевший замок.

Кажется, я растерянно улыбаюсь, хотя на самом деле хочу его ударить. Он наклоняется над моим ухом и щекочет молчание оглушительным шёпотом:

— Вазу можешь отдать?

Я отстраняюсь и натягиваю капюшон на глаза.

— Но там шмель, — осторожно напоминаю я. Никто не обращал на меня внимания. Почему он заметил? Когда я усыпила бдительность и где проявила неосторожность?

— Вот именно, — глаза Элиса загораются. В мешках под ними можно утаить шило. — Потому и прошу. У меня идея…

Звучит как диагноз, но я всё равно отдаю, потому что, во-первых, это не моя ваза, а, во-вторых, ради идеи писатель готов на всё. Я это хорошо понимаю.

На экране появляется очередная запись из творческого блога Алисы Лужицкой с фотографией мрачной девушки в драповом чёрном пальто. Синие дреды небрежно забраны на затылке в пучок, длинные наращённые ресницы создают надёжное укрытие для слишком печальных глаз, губы, накрашенные коричневой помадой, плотно сжаты, а на щеке — S, нарисованная хной. Первая буква имени…

— Саманта, — прокурор Лобанова надевает очки и поворачивается к экрану. — Депрессивная. Страдает биполярным аффективным расстройством. Интроверт. Не идёт на контакт. Иногда может проявлять необоснованную агрессию. Упрямая и верная своим принципам. Пишет хоррор-истории: это её личный способ защиты и мести…

Елена Дмитриевна снимает очки, облизывает губы и натягивает бесцветную улыбку.

— Это вторая героиня Алисы. Несложно догадаться, что девушка на время превратилась в Саманту, чтобы лучше понять её характер. Мне бы очень хотелось поговорить с психотерапевтом погибшей, но, к сожалению, Марина Романовна немного опаздывает, — Лобанова бросает красноречивый взгляд на часы. — Тогда вызываем следующего свидетеля.

Я роняю блокнот, и на меня оглядывается несколько человек; к счастью, некоторые, занятые собственными размышлениями, ничего не замечают. Но я всё-таки краснею и ёрзаю на неудобном стуле.

— В зал судебного заседания приглашается Летов Максим Алексеевич, студент факультета литературной критики.

Я готовлюсь увидеть ухмыляющееся лицо напыщенного аристократа, укутанного в ядовито-зелёный шарфик.

III

Потому что я любил её

Пламя костра готовилось обнять небо, заболевшее звёздной оспой, и рыжие, как волосы ведьмы, вспышки водили хоровод, не касаясь земли. Кедровка, точно ребёнок, требующий внимания, пронзительно кричала и выгоняла белок, чтобы защитить тяжёлые шишки. Хвойный запах кружил голову: у Алисы невольно закрывались глаза. Лес пел тихую колыбельную, укачивая младенца-путника, и снова юность стучалась в сердце, похожее на окно, а вера царапала испуганное сознание… Вдруг всё ещё возможно? История не закончена, пора написать эпилог о бесконечной жизни и неотвратимом бессмертии, если… Все условия сойдутся в одной крошечной точке на блюдце Вселенной. Она осторожно несёт его на ладонях и слегка покачивается, но удерживает равновесие и спасает от звонкого падения. В полумраке очертания строгих деревьев напоминали призраков, и, может быть, поэтому всё происходящее так сильно походило на сказочное сновидение.

Озноб резвой крысой проскочил по коже уставшей мечтательницы; обманчивое тепло от костра обернулось хладнокровным демоном с обрезанными крыльями. Алиса очнулась, когда из рук выпала потрёпанная книга с жёлтыми страницами, разрисованными текстовыделителями, — малое собрание сочинений И.А. Бродского.

Как жаль, что тем, чем стало для меня твоё существование,

Не стало моё существование для тебя[9].

Алиса вытянула ноги и, опёршись на локти, принялась искать созвездия, но не знала почти ни одного названия. Как ограничен человеческий кругозор и как много на свете безымянных вещей! Впрочем, разве тем, кто слышал их имена, живётся легче и счастливее? Ни для кого не секрет, что знания приумножают скорбь.

Кедровка запела: красиво и чисто, улучив момент, когда можно выйти на авансцену и опрокинуть ожидания слушателей удивительным редким талантом.

Алиса закрыла глаза и оказалась в освещённом концертном зале. Оркестр играл Равеля, и звуки, наталкивающиеся друг на друга, останавливали время. Мелодичность и диссонанс, любовь и отчаяние порождали очередную параллельную вселенную в безграничном квантовом мире. Захотелось полететь в космос и стать одним из сияющих плазменных шаров. Через века долетать отражённым светом до жителей печальной планеты. Писать постскриптумы на ладонях потенциальных родственных душ и слушать биение сердца: вдруг откликнется?

Кто-то потянул Алису за рукав. Она открыла глаза и сразу же громко чихнула, распугав таёжных музыкантов. Человек растерянно улыбнулся и накинул плащ на её плечи.

— Спасибо. А ты не замёрзнешь? — Алиса недоверчиво покосилась на тоненькую рубашку с короткими рукавами. Собеседник туже завязал на шее длинный полосатый шарф.

— Я согрет невидимым внутренним светом, — засмеялся, потому что не привык к высокопарным репликам. Суровый критик, циничный антиромантик с привычной асимметричной улыбкой присел рядом с Алисой на корточки и протянул замёрзшие ладони к костру. Золотистая прядь капризным завитком упала на лоб. Алиса невольно залюбовалась изящным профилем немногословного собеседника, но, уличив себя в этом, покраснела и отвернулась. Лучше бы спрятаться в кокон и не показываться на глаза хитрому наблюдателю