Не надо боли - Лина Коваль

Участок оживленный, трафик здесь бешеный.

— Какой же идиот!.. — Майя качает головой.

— Пошли, — тихо отдаю приказ.

Из «Октавии» выходят Лунев, Ибрагимов и Тарасов, разбредаются и направляются к пацану. Все проходит быстро и практически без сопротивления. Самокат остается лежать на асфальте.

— Зачем они соглашаются на это? — Синицына непонимающе спрашивает.

— Связные — хорошие психологи. Часто выбирают жертв среди скованных людей, лишенных понимания близких, в чем-то даже изгоев.

— Они ведь, соглашаясь, портят свою жизнь. Вы когда-нибудь задумывались об этом, Ренат Булатович?

— Мое дело ловить преступников, суд — совершенно другая инстанция. Странно слышать подобное от майора юстиции.

Остановившись на светофоре, опускаю взгляд и замечаю аккуратные кожаные туфли унисекс.

С момента собеседования Майя ни разу не ослушалась приказа и искоренила женственность, которая совершенно точно в ней живет. По крайней мере, на службе ее волосы всегда зачесаны в тугой пучок, а на лице минимум макияжа, одежда простая и свободная.

Это вызывает уважение.

— А я думаю. Об этих мальчишках думаю и вообще обо всем… — импульсивно произносит.

Замолкает. Беспокойство волнами расходится по салону.

— Это неправильно, Майя, — как старший товарищ возражаю. — Как в шахматах, где одна фигура не может одновременно ходить как слон и как пешка. Одна фигура — только один ход. Определенный.

— Точно. Какое интересное сравнение, — завороженно улыбается. — Спасибо вам!..

— Да за что?

— Это ваш первый совет мне. Я запомню…

Глава 25. Ренат

18.00, допросная комната

Парнишкой занимаемся до самого вечера. Под колпаком он был давно — по дурости похвастался друзьям, наши информаторы сработали быстро.

Спустя час после задержания приезжают ошарашенные новостью родители. Ведут себя как и все. Я вообще редко в таких случаях вижу сплоченные, любящие семьи, будто все они только в добрых фильмах или на книжной бумаге остались.

В основном подростков ругают. Кто-то раздает затрещины, матери, как правило, плачут и причитают.

Эта дама не исключение.

— Что люди-то скажут? Я ведь на заводе работаю, у нас слухи быстро разносятся.

— Тварь неблагодарная, — добавляет отец сквозь зубы, стирая пот со лба. — Вырастили опездала.

Кондиционера в допросной нет, дышать нечем, а народу — тьма, того требует инструкция. Тяжелого воздуха становится мало, поэтому ослабляю галстук.

Пацан держится, смотрит в одну точку, молчит.

Внутренний стержень и характер сразу видно даже у таких щенков. Те, кто послабее да попроще, обычно умоляют отпустить, не верят, что это не шутка.

А это не шутка, твою мать.

Жизнь, может быть, ошибки и прощает, а вот правосудие — никогда. На каждое преступление свое наказание. И тут без вариантов. Кто бы ты ни был.

— Сколько тебе пообещали, Максим? — спрашиваю, вертя в руке простой карандаш.

— Пятнадцать тысяч, — отвечает он, понуро опуская голову.

Сам держится, а вот ноги дрожат, будто по ним электрическим током бьют.

— Куда собирался тратить? — тихо интересуюсь.

— Уехать… — кидает выразительный взгляд на мать с отцом. — Куда-нибудь подальше.

— Опозорил нас на весь белый свет, — продолжает мамаша, глядя на сына с лютой ненавистью. — Как теперь нам дальше жить?..

Тут уж не сдерживаюсь:

— Это действительно единственное, что вас сейчас беспокоит? — спрашиваю, выказывая холодное раздражение.

Непрофессионально, но, сука, будто за живое задевает. Там внутри что-то личное, старое. Давно вычеркнутое из памяти.

— А что еще? — женщина пугается. — Мы ведь не знали ничего, не помню… как там вас по имени, — делает паузу, обращаясь ко мне.

Намеренно молчу.

— С кем они там в этих интернетах общаются, ведь из телефонов не вылезают. С утра до вечера сидят, — жалуется.

— Во-во, — супруг подтверждает.

Скрипя зубами, перевожу взгляд с одного родителя на другого. В глазах у них вообще пусто. Ни страха за сына, ни жалости к нему. Дураку — это бесспорно.

В их глазах — только злость. Много злости.

Парню просто нечего было терять, по факту родителей у него нет. Так, графа в свидетельстве о рождении.

Сам не замечаю, как карандаш в руке раскалывается пополам.

— Ренат Булатович, — отвлекает следачка Синицына. — Давайте я сама тут закончу?

— Закончи, будь добра, — киваю и, бросив остатки карандаша на стол, выхожу в коридор.

Дернув оконную ручку, дышу свежим воздухом, повторяя про себя: злость порождает злость. В воспитании детей, увы, как в арифметике, где минус на минус дает плюс, не получается. Чаще всего ребенок — полное отражение достоинств и пороков родителей, поэтому я как-то давно и четко решил, что детей у меня никогда не будет.

Жаль, что люди, сидящие в допросной, в свое время не последовали моему примеру. Испоганили жизнь парню.

Кстати, о молодежи…

Достав телефон из кармана брюк, набираю своему специалисту по кибербезопасности.

— Привет, начальник.

— Айк, добрый день. Недели две назад пробивали номер Черепанова Семена. Помнишь такого?

— А… помню-помню, тот, что по биллингу в Воронеже нашелся.

— Давай еще раз попробуем, может, изменилось чего?

— Сейчас-сейчас…

В трубке слышится стук клавиатуры и писк.

— Так, на данный момент… ресторан «Италия-Италия», Москва, Ренат. Судя по всему, там, но допускаю, что может быть погрешность. Глушим, сами себе работу усложняем, — ворчит.

— Понял. Спасибо за информацию.

До нужного места добираюсь сравнительно быстро. Обычная забегаловка, но явно с претензией на что-то большее. Администратора миную, засветив корочку. За мной не следует, все понимает.

Быстрым шагом иду по темному залу.

— Добрый вечер, — хмуро здороваюсь, с грохотом отодвигая свободный стул.

— Здравствуйте, — чуть высокомерно отвечает девица. — А вы кто?

Черепанов молчит, а его затравленный взгляд мечется по помещению, словно пытаясь найти выход. У щенка ни характера, ни силы, ни наглости, поэтому он трусливо просит:

— Настя, сходи пока в туалет.

— Не хочу.

— Сходи, — психует и краснеет.

Девица с недовольным видом поднимается. Я же не свожу взгляда с пацана. Под его правым глазом замазанный фингал, но даже он не вызывает во мне никакого чувства вины.

Ни капли.

Я бы сделал это опять. Уверен, в моменте снова бы накрыло, только сейчас еще сильнее, учитывая, что я лично убедился — все, что было сказано возле моей машины в тот вечер, оказалось враньем.

— Что вам от меня надо?

Положив ладонь на белоснежную скатерть, перебираю пальцами и молчу. Этот старый прием превращает пацана в дрожащего скунса и заставляет оправдываться.

— Я ведь извинился перед Эмилией, признался, что перебрал. Она ответила: без проблем.

— Рассказал ей, какую ахинею ты нес?.. — удивляюсь.

— Нет, конечно. Я же не идиот!

Морщусь, давая понять, что вот в этом сильно сомневаюсь.

— Надеюсь, ты понимаешь, что подобное впредь не должно повториться?

— Ну,