Сердце Молнии - Йона

небольшой, крепкий лук, приложил стрелу, наставил на резную розетку над камином и тут же, не целясь, отпустил тетиву. Но звука от наконечника, пронзающего дерево, не последовало. Стрела остановилась в воздухе — в паре дюймов от зеркала — между розеткой и камином.

— Эй! — Эйк возмущённо обернулся.

Оин повернулся и глянул на девочек, столпившихся на пороге приёмной. Ближайшая из них, — в тунике цвета дождливого леса с витиеватой вышивкой по рукавам, — остановила варварскую демонстрацию, вытянув руку в направлении стрелы, будто удержав ту на расстоянии. Второй рукой она бережно прижимала к себе небольшой горшочек с молодым растением.

— Рикса, неужели ты? — изумился Оин. — Совсем взрослая.

На лице девочки появилась довольная улыбка, украшенная россыпью веснушек.

— А ты пропади ещё на пару лет, Оин, глядишь, я уже и замуж выйду, — хмыкнула она и бросила короткий взгляд исподтишка, в сторону Сивера. Который всё проворонил.

От такого ненарочитого безразличия рука Риксы дрогнула. Удерживаемая ею стрела издала щелчок и разлетелась в щепки.

— Глупая — ты всё испортила! — воскликнул Эйк, бросаясь подбирать остатки своей стрелы. — У меня их всего-то было две.

Оин подавил улыбку. Для него четыре последних года пролетели как пустой миг, а здесь в это время разворачивалась своя маленькая жизнь.

Ещё две девочки — этих он не знал — неуверенно переминались позади Риксы, не решаясь преодолеть границу приёмной из-за незнакомого им лица. Оину одного взгляда хватило понять, что они — эруанки.

— Это Рут, — Рикса указала на ту, что повыше, чрезвычайно худую и бледную. — Ей десять.

На вид не больше семи, подумал Оин.

Рут мусолила во рту кончик одной из своих кос, и внимательно изучала его, «нового» обитателя дома, уделяя особенное внимание полупустому рукаву. Серая туника только усиливала её бледноту, делая кожу почти призрачной. Рядом, прячась за руку сестры, стояла малышка лет пяти, одетая в бурое детское платье. На голове такие же косы, а поверх — великоватый рябиновый ободок.

Обе, не мигая, смотрели прямо на Оина. Рут — настороженно, вторая — вовсе испуганно.

— Её зовут Кайдена, — Рикса обратила к малышке мягкий взгляд.

— Привет, — сказал Оин, обращаясь к девочкам.

Те не шелохнулись. А Кайдена ещё сильнее распахнула глаза, будто к ней обратилось чудовище.

Оин перевёл вопросительный взгляд обратно на Риксу:

— Они понимают наш язык?

— Да, но… Говорят мало.

— Кайдена вообще немая, — встрял Эйк.

Он замёл остатки щепок ногой под диван, за что немедленно схлопотал лёгкий подзатыльник от Риксы. Между ними тут же завязалась перепалка. Рикса принялась отчитывать Эйка за неряшливость и отсутствие такта, а тот в ответ кривляться и подначивал Сивера встать ему на защиту.

Сиверу, как старшему и всегда более сдержанному, хватило ума переключить их внимание на тему ужина, и все трое вместе с пугливыми эруанками, двинулись в сторону кухни греметь посудой.

Оин откинулся обратно на диван. Тепло и сытый желудок тянули вздремнуть. Однако до полуночи оставалось ещё много времени. Оин знал, если ляжет сейчас, обязательно потом проснётся среди ночи и окажется наедине с тишиной и темнотой, не дома, а собственных мыслей. Поэтому он решил заняться чем-то полезным и сел перебирать сумку, которую тюремные стражники любезно вернули ему назад.

Первым делом он проверил небольшой карман и убедился, что ключ от старого дома на месте. Там же оказался подарок Несс с позапрошлого дня рождения — магическая отмычка, напоминающая изящный книжный штамп. «На случай, если однажды тебя запрут за теневую», — сказала она, хмуро вручая подарок. Тогда Оина позабавила мысль, что Несс сочла его способным совершить побег из тюрьмы. В реальных условиях ареста отмычка оказалась не сильно-то полезной.

В основном отделении сумки сразу бросилось в глаза отсутствие запасной рубашки — обычно та прикрывала беспорядок. Видно, кому-то из тюремщиков приглянулось зайранское шитьё.

Но даже пропажа рубашки не удивила так, как наличие на месте «Журнал Наблюдателя». Оин взял его, перетянутый потёртым ремешком, — со временем дневник стал больше походить на ворох беспорядочно сложенных бумаг, которые явно поленились изучить, даже ремень был не тронут.

«Ты больше пальцем не притронешься к теневой».

«…и ты вернёшься к своему приговору».

Обещание Дэша проверять не хотелось. Но грифельные заметки — не теневые моры, подумал Оин и стянул ремешок с дневника, раскрыв на первой попавшейся странице. Его взгляд скользнул по ровным строчкам почерка, — сожалея, что навык аккуратного письма потерян вместе с рукой, — по схемам и расчётам времени, за какое разные бреши становились очагами, а теневая энергия — мутной. Читая собственные размышления об альтернативной магии, Оин пытался вспомнить, когда в последний раз обходился без неё так долго. Сейчас, когда он был сыт и в тепле, привычная тоска не ощущалась так невыносимо. Быть может, не было никакого душевного изъяна, о котором говорил ему лекарь? И теневая сила тоже была ни при чём. Просто так на нём сказывались дискомфорт и одиночество.

На всякий случай Оин сделал пометку об этом в дневнике, чтобы понаблюдать, как отказ от теневой будет ощущаться дальше, и вернулся разбору сумки.

Вытаскивая из неё разбитый вестник, он случайно вытянул следом незнакомый бумажный свёрток, и всё его содержимое высыпалось на столик и пол — целый розовый листопад вестей. Глянув на несколько десятков крошечных непрочитанных свитков, Оин поморщился — он совсем позабыл про Амми, так ни разу не написав ей со дня заключения.

Он поднял первый попавшийся свиток с номерной засечкой «8». Вся корреспонденция принимающего тюремного вестника и была пронумерована в порядке поступления и отмечена печатью надсмотрщика. Видать, передача писем адресату-смертнику в его обязанности не входила.

Оин развернул восьмую весть: «Я так встревожена!»

Он не стал просматривать всё, глянул только пару последних, где беспокойные слова приняли ещё более встревоженный тон. Стоило бы ответить Амми, да только вестник разбился при задержании. За новый придётся выложить пару солринов, что Оин ещё не скоро сможет себе позволить. Поэтому он решил разобраться с этим завтра.

Взяв со столика пустую вазу из-под фруктов, Оин начертил в ней люксаром несложную печать, сложил поверх все свитки и поджёг, глядя, как они в мгновение ока превращаются в россыпь мельчайших искр.

После того он продолжил рыться в вещах, перебирая пустые чёрные пузырьки, плафон, который так и не вернул на место, мелкие ненужные детали от старых секстантов, баночках с экстренными эликсирами, словно пытался отыскать во всём этом беспорядке смысл жизни. На самом дне сумки нашёлся конверт, в котором хранились открытки, те, что отец присылал в первый год после своего ухода. Они оказались сложены не