Сердце Молнии - Йона

бездомного, но каждое её слово промазало, не попав в главную цель — его самолюбие. Лишь царапнуло что-то внутри. Оин закрылся от этого чувства безразличием, как щитом, и занялся своими делами.

Ни один из предложенных Дэшем вариантов, которые сошли бы для пристанища, Оина не устроил.

Комната близнецов, которая раньше принадлежала Несс, напоминала теперь лисью нору. Тёплую и уютную, но полную хаоса и липких сюрпризов. Разбросанные вещи и пледы свисали отовсюду: с кроватей, со стульев, с лампы под потолком. Жёваные комочки бумаги — распиханы по углам и под матрасы, где, помимо прочего, таились съестные припасы, будто Никас и Айрис готовились к затяжному тихому сезону. Это была лишь малая часть видимого беспорядка. Страшно было представить, что таилось в шкафах. Оин знал: посмевшего тронуть все эти «сокровища», мелкие засранцы сживут со свету. Он не страшился лисьей кары, только не был готов тратить часы на уборку, чтобы спустя непродолжительное время вернуть комнату обратно в распоряжение маленьких ину.

Делить пространство с Тодом, тоже не казалось хорошей затеей. Всё равно, что жить в одной клетке двум диким зверям — рано или поздно они вцепятся друг другу в горло. Поэтому Оин решил устроиться на диване в малой приёмной, где было достаточно пространства и хороший обзор на лестницу, так он мог следить за всеми, кто спускался, особенно за девчонкой с мечом, если та решит вдруг снова достать его.

Не торопясь, Оин привёл себя в порядок, спустив на мытьё целую кадку воды и полкуска крапивного мыла. Методично избавился от щетины, не избежав парочки порезов — у него всё ещё не выходило как следует проделывать это левой рукой. Затем он распрощался с любимой рубашкой от Ин’Зеля, не пережившей пожара и тюрьмы, и переоделся в простую серую да плотные тёмные штаны. Прекрасно было снова ощутить себя человеком. Только синяк на скуле и подпалённые брови продолжали напоминать о пережитом злоключении.

Плотно поужинав, Оин увалился на диван и разместился головой в сторону окна, под раскидистым фикусом, подпирающим высокий потолок. Сколько Оин себя помнил, он всё гадал, когда же это растение окончательно сгинет. Тёмная, густая крона фикуса не переставала сбрасывать чахлые листья, заметая ими всё вокруг, будто тот застрял в бесконечном сезоне даров, однако продолжал удивительно крепко держаться за жизнь.

Лёжа на диване, уперев взгляд в потолок, Оин чувствовал, как ломота и тюремный холод, медленно покидают кости и подсчитывал, сколько лет у него уйдёт на выплату своего долга. Он мог только догадываться, что за магические связи были у Дэша, которые тот не пожелал раскрывать. Главное, что деньги уже числились в казне, как уплаченные. Но сумма долга в четыреста шестьдесят восемь солринов всё ещё пугала. Если перевести золото в серебро и добавить остаток — выходило около пяти тысяч двухсот лури и одиннадцать фоли…

Оин мысленно вычеркнул из этой суммы те сорок, полученные от управленца, которые у него изъяли в тюрьме, и ещё восемьсот с пособия опеки. Оин был удивлён, узнав, что Дэш последние года честно откладывал для него эти деньги, не тратя ни фоли на другие нужды. Потому что был уверен, будто разорвав договор, он прекратил всё. Но это оказалось заблуждением — он плохо смыслил, как работает система, выстроенная на подписях и печатях, из-под надзора которой не так-то просто выбраться, и уж тем более избавиться от наложенных ею обязательств. Тогда, четыре года назад, Дэш просто позволил ему уйти.

Итак, ему оставалось добыть ещё четыре тысячи триста лури, чтобы вновь обрести свободу. Если возьмут в чернорабочие или подёнщики, считал Оин, то ему понадобится около двадцати лет, чтобы полностью покрыть долг. И это, не тратя ни фоли на жизнь. Что не слишком-то его устраивало. Лучше податься в ремесленники, если среди них найдётся хоть один, готовый обучать однорукого подмастерья. Тогда долг можно будет отработать лет за десять, не считая тех, что уйдут на обучение. Как бы в итоге всё не вылилось в те же двадцать… Лучшим вариантом для Оина могла стать какая-нибудь магическая должность — доход заклинателей составлял от шестидесяти до ста лури в месяц, что значительно сокращало срок. Но для этого ему не хватало главного — дозволения на такую деятельность.

Проклятье… Позволь Дэш ему остаться Теневым, он закрыл бы долг всего за пару лет.

Оин закрыл глаза, ожидая, когда его одолеет нестерпимое желание сбежать. Но внутри было так пусто, что тиканье напольных часов и скрип затихшего дома отзывались в нём эхом. Кажется, тюрьма подрезала его порывистый нрав вместе с тягой к сопротивлению.

Мысли, блуждая по кругу, вернулись к отцу. Надо же, ещё один Теневой Сприт… Одно дело, когда сам возишься с очагами, но почему-то от мысли, что родной отец пристрастился к запретной магии, стало неуютно. Что за мрачный семейный дар? Или проклятье? То, что Оин до сих пор не знал об отце такую важную, основополагающую деталь, заставляло его чувствовать себя дураком. Чужим в собственной истории. Стоило бы пересмотреть всю жизнь, все её отправные точки… Но поток подобных размышлений неизбежно вынес бы его к воспоминаниям о матери, поэтому Оин безжалостно пресёк его. Пусть Дэш, этот хранитель семейных скелетов, сам со всем разбирается.

Часы в приёмной глухо отмерили половину шестого. Словно по их отмеренному зову парадная дверь распахнулась, впустив в холл группу шумной ребятни.

— ОИН!

Двое энергичных сорванцов с ходу кинулись к нему и вдавили в диван, как весёлые, но увесистые щенята.

— Братец вернулся! — воскликнули оба, придушив его в своих объятиях.

— Ну и вымахали же, — смеясь, проговорил он и потрепал каждого по голове.

Наконец, мальчишки оставили попытки задавить Оина и отошли, чтобы он мог глянуть на обоих.

— Надо же, Сиве́р, что это на тебе за форма? — обратился он к тому, что был выше, в тёмном жилете с широкими плечами, надетом поверх рубашки цвета топлёного молока.

— Меня приняли в НиК, — гордо поделился Сивер, демонстрируя сперва нашивку академии Навигации и Картографии у себя на груди, затем тубус для карт, болтавшийся за спиной. — Дэш дал добро, и уже после Второго Цветения я отправлюсь на практику в Истар. На целый год!

— Точно, — сказал Оин, не веря, что тому уже исполнилось четырнадцать. — Помню, ты всё мечтал о море. А ты, Эйк? — он перевёл взгляд на второго упитанного мальца с растрёпанной каштановой шевелюрой, что на тройку лет был помладше Сивера.

— Мне похвастать нечем, — Эйк развёл руками. — Разве что новым луком. Гляди-ка!

Он снял с плеча