Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Я полностью готов и горю желанием перед ним отчитаться, – ответил Эбенезер.

– Очень хорошо. Провинция в долгу перед вами, сэр!

– Послушайте… – Полковник Роботэм вконец побагровел и принуждённо переводил круглые глаза с Эбенезера на Эндрю и на сэра Томаса. – Не сомневаюсь, что этот малый герой и имеет важнейшее дело к губернатору; не хочу показаться поглощённым эгоистичными заботами или неблагодарным к тайным агентам Его Величества, деятельность которых понуждает брать ложные имена…

– Бросьте, Джордж! – рыкнул Эндрю. – Мистер Лоу может быть агентом губернатора, короля Вильгельма или Папы – мне дела нет, но этот парень – мой сын Эбен, и точка! Да простит меня Бог за то, что условился с мистером Лоу вас всех обманывать, и хвала Небесам за воскрешение моего мальчика из мёртвых, с Молденом или без Молдена!

– Довольно, – приказал сэр Томас. – Напоминаю вам, полковник, что Провинция немало заинтересована в этом имении; я изначально и прибыл сюда разобраться, что тут к чему. Быть может, если губернатор пожелает, мы нынче же и проведём слушание по этому делу, коль скоро с нами мистер Кук.

Далее он напомнил всей компании, а Ричарду Соутеру – особенно, что до конца разбирательства им запрещается покидать дом.

– Во имя орга́на святой Цецилии[408]! – восстал Соутер. – Это попрание habeas corpus[409]! Мы вас погоним в суд, сэр!

– Ваше право, – ответил сэр Томас. – Пока же не покидайте Кук-Пойнт: мистер Лоу снёсся с майором Триппом, и с утра на территории находятся наши ополченцы.

Эти новости вызвали общее изумление; полковник Роботэм дёрнул себя за ус, а Соутер призвал святых Гигина и Поликарпа против такого чиновнического самоуправства. Затем сэр Томас потребовал, чтобы помещение покинули все, кроме Анны, которая утвердилась как сиделка при брате, и «мистера Лоу», заявившего, будто крайне важно, чтобы он ни на миг не отходил от постели ключевого свидетеля. Эндрю выглядел несогласным.

– Нам многое нужно сказать, и на это у нас годы, – успокоил его Эбенезер. – Сейчас же я смерть как хочу поесть и поспать.

– Раздобуду тебе бульон, – буркнул отец и вышел.

Поэт вздохнул.

– Генри, скоро придётся сказать ему, кто ты такой, меня тошнит от поддельных личностей.

– Я скажу, коль скоро теперь мне это известно самому, – пообещал Берлингейм. – Верой клянусь, это потрясающе, Эбен! Жду не дождусь, когда возьму отцовскую книгу – как он её назвал? «Книга Английских Дьяволов»? Король Ахатчвупов! Удивительно! – Генри по-учительски поднял палец и улыбнулся: – Но не сейчас, Эбен, нет, пока ему знать нельзя. Мой план – как можно скорее отправиться на остров Бладсворт: завтра, если покончим с делом сегодня; там я приложу все усилия, чтобы умиротворить отца моего Чикамека и брата… Как там его зовут?

Эбенезер невольно улыбнулся типичному для наставника энтузиазму.

– Кохункоупретс, – сказал поэт. – Это означает «Гусиный Клюв».

– Кохункоупретс! Прекрасное имя! Потом я вернусь ухаживать за твоей сестрой и попрошу у моего доброго друга Эндрю её руки. Если согласится, то скажу, кто я такой, и попрошу снова, если нет – пойду своей дорогой и никогда не огорчу его правдой. Вас обоих это устроит?

Эбенезер посмотрел на сестру. Ему было ясно, что их приватные беседы с Берлингеймом касались вещей более интимных, чем «Книга Английских Дьяволов»; он был уверен, что Генри известно обо всём, что происходило не только между ней и Билли Булем, но также между ней и самим Эбенезером. Анна затаила дыхание и покачала головой, неотрывно глядя на стёганое одеяло.

– Это так бессмысленно, Генри… Что из этого выйдет?

– Ну как ты можешь отчаиваться после такого чуда, когда Эбенезер наткнулся на моих предков?! Дай ему встать на ноги, он разрешит мне и эту загадку – Волшебство Священного Баклажана, или как его там! – Берлингейм отбросил шутовство и добавил серьёзно: – Не так давно я предложил Эбену поселиться втроём в Пенсильвании. Раз уж Природа записала меня в отверженные, а Обычай отверг твою апелляцию, то что плохого в том, чтобы зажить отверженным вместе? Будем как сёстры милосердия в своём маленьком монастыре – да, я обращу вас в Космофилизм, мою новую веру для отверженных искателей Истины, и мы изобретём уйму духовных упражнений…

Он продолжал в этом духе, пока близнецам не пришлось поневоле рассмеяться, и напряжение между ними на время исчезло. Однако Анна не согласилась с предложением.

– Давай-ка сделаем главное главным: вернись с острова Бладсворт живым, не оскальпированным и не обращённым в их веру – тогда посмотрим, как поступить с нами.

– Что вышло из твоего паломничества к Джону Куду? – спросил у Берлингейма Эбенезер.

– Ах, друг мой, тебе предстоит многое мне простить! Чем я могу оправдаться за столь частый обман, кроме того, что не верил в невинность? Но даже это оправдание лишь ещё сильнее оскорбит тебя…

– Больше нет, – заверил его поэт. – Моя невинность нынче сугубо формальна! Но что там с Кудом? Нашёл ты в нём спасителя, за которого принимал?

Берлингейм вздохнул.

– Я вообще его не нашёл.

Генри рассказал, что намеревался утвердиться в роли помощника Куда под видом Николаса Лоу, получше выяснить, сколь много правды в определённых слухах о том, будто Куд готовит рабов и недовольных индейцев к новому восстанию, которое должно вспыхнуть прежде, чем Николсон затеет против него процесс, опираясь на журнал Ассамблеи 1691 года. Однако в Сент-Мэри-сити, на утро после той самой штормовой ночи, что унесла Эбенезера на остров Бладсворт, Берлингейм повстречал Эндрю Кука и решил, что тот перебрался на Восточное побережье от капитана Митчелла. Путём завуалированных расспросов ему удалось узнать, что у Митчелла Эндрю сошёлся с полковником Роботэмом и, услыхав, будто полковник именует Эбенезера своим «зятем в Сент-Мэри», поспешил разобраться, как только оправился от потрясения.

– Итак, дружище, – продолжал Берлингейм, – я не знал, что и думать; всю ночь тщетно искал тебя и, наконец, прослышал, что в сумерках капитан Кейрн отплыл с Лауреатом Мэриленда, а также каким-то долговязым малым и, скорее всего, утонул в шторм. Твой отец узнал о положении дел в Молдене и чуть не сошёл с ума от потери обоих наследников, а также имения.

Когда стало ясно, что Эбенезер либо мёртв, либо сгинул, Генри представился Эндрю как Николас Лоу, «преданный друг Лауреата», и далее заявил, что именно он выдал себя за его сына, чтобы прикрыть бегство товарища. Эти новости удвоили гнев отца – какое-то время Берлингейм ожидал, что будет убит на месте, где стоит (в таверне Ван Сверингена).