Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Ну, будь оно проклято, Том, можем мы засудить этого Куда или нет? Одним негодяем станет меньше, а потом позаботимся вооружить ополчение. – Эбенезеру он бросил признание: – Правду сказать, яиц у нас больше в штанах, чем в чёртовой армии.

Сэр Томас воззвал к Берлингейму и получил от губернатора нагоняй за то, что ищет ответов у «краснокожего шпиона».

– Засудим, когда найдём, сэр, – сказал Генри, – но нам придётся тщательно отбирать судей, и даже при этом не исключено, что он легко ускользнёт.

Берлингейм пояснил, что ещё предстоит заполучить часть журнала Ассамблеи 1691 года – самую весомую улику Провинции против Куда и «Протестантских Ассоциаторов». Хотя её отношение к истории его личного происхождения предположительно невелико (это тот кусок «Приватного журнала» сэра Генри Берлингейма, в котором рассказано, по расплывчатому утверждению Уильяма Смита, о бегстве англичан от императора Поухатана), её значение как улики может быть поистине огромным.

– Она в руках того хама-бондаря, который внизу, и он не расстанется с нею ни по любви, ни за деньги, – заключил Берлингейм. – Тем не менее, мы можем выманить тетрадь у него угрозами, и как только я увижу её – начнём искать преподобного генерала Куда.

– Да уж заполучим, ещё до конца сего дня, – буркнул Николсон. – Если мне суждено быть зарезанным нехристями, то хочется увидеть, что негодяй Куд попал в преисподнюю раньше.

– Есть дело более безотлагательное, – заметил Берлингейм. – Вы не хуже меня знаете, что если негры и дикари сговорятся, то к весне они могут перебить в Америке всех белых – тем более с тремя-четырьмя хорошими полководцами.

Его собственное намерение, сообщил Генри, в любом случае как можно скорее отправиться на остров Бладсворт и представиться Тайаку Чикамеку, а также Кохункоупретсу; весьма вероятно, что они усомнятся в его личности, ибо доказательств у него нет, но коли каким-то чудом поверят, Берлингейм постарается свергнуть брата и стравить Куассапелага и Дрепакку. Он убеждён, что лишь интриги и распри – единственное оружие, способное спасти англичан, пока их позиции в Америке не укрепятся.

– Ты не переживёшь преамбулу, – фыркнул Николсон. – Дикари тугодумы, но не такие дураки, чтобы кланяться любому англичанину, который заявится и объявит себя их королём.

– Что ж, эту роль не сможет сыграть ни один другой англичанин. Не то чтобы я претендовал на какой-то особый талант, сэр, напротив, данная миссия требует весьма специфического недостатка, не так ли, Эбен?

Он продолжил, весьма откровенно расписав ту врождённую особенность, коею унаследовал от сэра Генри Берлингейма, своего деда, и которой собирался воспользоваться на острове Бладсворт в качестве верительной грамоты. Губернатор исполнился поочерёдно удивления, сочувствия и вульгарного веселья, но заявил, тем не менее, что замысел всё равно провалится, если среди индейцев найдётся хотя бы один уважающий себя скептик…

– По-твоему, старый Одиссей погнушался бы сделать Синона[410] евнухом, преследуя свою цель? – вопросил он, но ничего лучшего – по крайней мере пока – предложить не смог. Николсон обратился к Эбенезеру, и вся его грубость улетучилась: – Мальчик мой, тебе есть ещё что сказать? Нет? Тогда благослови тебя Бог за отвагу и вознагради за мытарства: если ты наполовину такой же поэт, как мужчина, то заслуживаешь лауреатства получше мэрилендского.

И, столь рискованно сойдя в чувствительность, он отступил в обычное естество, не успел Эбенезер подобрать слова благодарности.

– Итак, Том, я хочу, чтобы все здешние людишки и потаскухи собрались в гостиной – кроме того несчастного чертяки, который спятил от жара. Мы проведём отличный манориальный суд здесь и сейчас, как поступал Чарли Калверт, когда становилось муторно, и решим с патентом на это поместье до восхода луны.

– Замечательно, сэр! – ответил сэр Томас. – Но должен напомнить, что судья Хеммейкер…

– Подставь Хеммейкеру мою жопу, пусть вынет сухарик! – заорал губернатор, и Эбенезер невольно вспомнил одну клеветническую историю, рассказанную как-то Бертраном. – А ну, пошевеливайся, мой Николас – нет, как там тебя теперь? Генри? Иисусе Христе, подходящее имя для Макиавелли без елдака! Введи подлежащих суду прихожан, Генри Берлингейм – Том сыграет старого Миноса, а я буду Радамантом!

Глава 20. Поэт участвует в суде

Поскольку вопрос о праве на Молден был главным для всех на протяжении по меньшей мере нескольких дней, губернатору Николсону не пришлось долго собирать в гостиной свой необычный суд. Присутствовали все заинтересованные стороны, включая, как минимум, одну, желавшую очутиться в каком-нибудь другом месте: пара кавалеристов Ополчения графства Дорчестер перехватила Уильяма Смита на берегу невдалеке от дома, и беспокойство, читавшееся на его лице, опровергало утверждение, будто он хотел просто подышать свежим воздухом. Два судьи расположились за столом зелёного сукна спинами к очагу, остальных они рассадили перед собой большим полукругом; Генри Берлингейм вооружился пером с бумагой и сел слева от Николсона, напротив сэра Томаса, откуда весело взирал на собравшуюся компанию.

Эбенезер, потрудившийся по случаю одеться, пристроился на подлокотнике кресла Анны в самом конце полукруга справа (с позиции судей); хотя он, понятно, желал, чтобы владение Кук-Пойнтом вновь было признано за отцом, вся былая тревога выветрилась под действием событий и откровений недавнего прошлого – его волнение объяснялось простым предвкушением. Анна, пребывая в новообретённой безмятежности, захватила с собой шитьё, которому, казалось, принадлежало всё её внимание; можно было подумать, что девушку вообще не заботит судьба имения. Справа от неё уселся Эндрю Кук, сосавший трубку так яростно и упорно, что дым будто клубился не изо рта, а из пор. Время от времени он бросал глубоко озабоченный взгляд на детей, словно боялся, что они исчезнут у него на глазах или превратятся в кого-то ещё; остальное время Эндрю нетерпеливо таращился на стол и прихлёбывал из стакана ром, которым Николсон приказал обнести собравшихся.

Ни разу он не взглянул на кожаный топчан, где рядом с ним сидели Роксанна Рассекс, Генриетта и Джон Макэвой. Болтали они, как сообщила Эбенезеру Анна, о примирении старых любовников. Никто из них не говорил об этом прямо – вдова мельника опротестовывала слух, ссылаясь на вечную преданность памяти Бенджамина Лонга. Эндрю так же ссылался на память об Энн Боуэр-Кук, но Роксанна, несмотря на всю её невозмутимость, была необычно жизнерадостна, карие глаза сияли, и казалось, будто она постоянно смакует какую-то интимную шутку. Эндрю же, когда дочь заверила, что ни она, ни Эбенезер не сочтут его повторный брак оскорблением памяти матери, вконец сконфузился и посоветовал той сперва подумать о собственной помолвке, а уж потом устраивать его. Поэт до сего времени не осознавал, что отец не так уж безнадёжно стар, ему всего пятьдесят пять