Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Чтобы утихомирить Кука-старшего, а также в какой-то мере утешить в отношении утраты отпрыска и одновременно поставить себя в лучшее положение для сбора новостей о близнецах и преследования собственных запутанных интересов, Берлингейм сделал гениальное предложение: дескать, он будет выдавать себя за сына Эндрю; они отправятся в Кук-Пойнт, объявят дарителя Молдена и мужа Люси Роботэм самозванцами и так отвергнут притязания как полковника, так и бондаря.

– И вот мы прибыли сюда рука об руку, лучшими друзьями, и если не считать одного бесплодного визита в Чёрч-Крик с целью проверить дошедший до меня слух – ты знаешь, о чём идёт речь? ну, разве не ирония? – не считая, стало быть, этого визита, мы просидели здесь до сегодняшнего дня, ожидая известий от тебя или Анны. Что касается поместья, то мы с Эндрю пригрозили Смиту и Соутеру, а они в ответ пригрозили нам. В последнее время полковник стал угрожать всем, но никто не посмел идти в суд – можно и без штанов остаться при столь запутанном деле или понести ответ за шлюх и опиум. Как связан, если связан вообще, старый Эндрю с этим, не могу судить даже я.

– Ты не Джон Куд? – наполовину всерьёз спросила Анна.

Генри пожал плечами.

– Бывал им, снова и снова; если на то пошло, однажды я полдня пробыл Фрэнсисом Николсоном, и три матавоманские шлюхи ничего не заподозрили. Но вот в чём поклянусь: хотя мне трудно поверить, будто столь известные личности суть полная выдумка, я никогда не видел ни Балтимора, ни Куда. Возможно, они именно те, кем их описывают слухи – дьяволы и полубоги. А может быть, они обычные болваны, такие же, как мы, просто их превратили в легенды, вышедшие за пределы разумного. Или может статься, они и есть эти самые слухи и россказни.

– Если верно последнее, – заметил Эбенезер, – то Господь свидетель, у них насыщенная жизнь! Когда я думаю о весе и власти таких фикций по сравнению с бледной тенью меня самого, постоянно замаскированного и подменяемого, то они, пожалуй, раз в десять вещественнее!

Берлингейм одобрительно улыбнулся.

– Мой малец прошёл школу с наставником лучше старого! Так или иначе, Фрэнсис Николсон существует, он не является ни Кудом, ни Калвертом, и считает Ника Лоу умнейшим шпионом на свете. Пытать меня дальше неосмотрительно.

У Эбенезера ещё осталось много вопросов, но в этот момент стряпуха, в которой поэт признал плакавшую на его свадьбе парижанку-растрёпу, внесла говяжий бульон, и Генри воспользовался возможностью удалиться.

– Я должен, дорогие мои, проследить, чтобы губернатора не прикончили в ваших владениях. – Он легко и открыто поцеловал в губы Анну, как муж целует жену, а затем, к удивлению поэта, поцеловал и его, но осторожно, в лоб, больше как отец сына или, в случае особой непосредственности – брат брата. – Благодарение всемогущему Зевсу – ты снова среди живых! – обронил Генри. – Ведь я не раз говорил, что твоё падение наделает много шума?

Эбенезер с улыбкой возразил, что он, хотя, бесспорно, истощён и разбит, официально среди падших не числится, равно как и маловероятно, что он когда-нибудь к ним примкнёт. Берлингейм ответил привычным пожатием плеч и ушёл.

– Бог свидетель, другие наши беды куда серьёзнее, – вздохнула Анна, – но я не могу отбросить заботу об этом мужчине, равно как и о нас троих!

– Ты выйдешь за него? – спросил брат.

Сестра тоже пожала плечами.

– Какой в этом толк? Уйти с ним, как ушла с его братом, и жить во грехе. – С учётом обстоятельств такие слова были столь неуместны, что близнецы невольно улыбнулись. Но затем Анна покачала головой. – Больше всего я боюсь, что он не вернётся с острова Бладсворт.

Это опасение удивило Эбенезера.

– Ты боишься, что Билли Буль прикончит его из ревности? Я так не думаю.

– Нет, – сказала Анна. – Билли грозен, но он не ровня Генри, и в этом опасность.

Брат понял её мысль и содрогнулся: привязанность Берлингейма к делу Западной цивилизации (не говоря уж об английском колониализме!) была столь слабой и ограниченной, что выглядела сущим пустяком на фоне неимоверно сложных интересов и мышления! Разве не побывал он уже пиратом и, возможно, участником Бог знает какого сатанинского заговора? Разве не превозносил достоинства всех мыслимых извращений и не указывал Эбенезеру на неизменную заворожённость человека насилием, разрушением и грабежом? Какими бы ни были его нынешнее намерения, ни в коем случае не стоило сбрасывать со счетов ту возможность, что Берлингейм останется на острове Бладсворт, чтобы приложить свои мозги к мозгам Дрепакки и Куассапелага, а при таких умных и могущественных противниках, не говоря даже о Джоне Куде и таинственном мсье Кастине – да поможет Бог английским колониям в Америке!

Бульон сотворил чудо с силами поэта; доев, он отправил Анну выразить его раскаяние Джоан Тост и вымолить разрешение поговорить.

– Она отказывается, – сообщила сестра минутой позже. – Сказала, что не хочет со мной ссориться, но желает умереть без того, чтобы ещё хоть раз взглянуть на мужчину. Даже доктору Соутеру к ней больше нельзя.

Как всегда, услышав новости о Джоан Тост, Эбенезер был поражён стыдом в самое сердце. Тем не менее он счёл добрым знаком, что та, по крайней мере, не погрузилась в апатию – брат заявил Анне: дескать, где теплится воинственность, там теплится и жизнь, а значит, покуда жена жива, он не теряет надежду, если не завоевать её прощение, которого он считал себя недостойным, то показать ей всю степень собственного несчастья от того, что бросил её. Пока же поэт призвал Макэвоя, и тот, погоревав с ним из-за состояния Джоан, а также покачав головой из-за чудесного совпадения в смысле личности Долговязого Бена Эвери (которое, как он сказал, вполне подтверждает заявление Эбенезера о том, что Жизнь – бесстыдный драматург) и, порадовавшись благополучию дам, помог поэту спуститься в покои, которые сам делил с Бертраном Бёртоном.

– Несчастный пройдоха, представь себе, удрал из страха, что полковник Роботэм и твой отец доберутся до его задницы; Джоан лишилась чувств в прихожей, ты застыл, аки статуя, поднялся переполох, а потому его нашли только утром, почти насмерть замёрзшего. Даже при том Бертрана хотели поместить к слугам, но мы с мистером Лоу уговорили их положить бедолагу ко мне. Боюсь, что холод доконал несчастного чертяку.

Они застали лакея бодрствующим, но далеко не в здравии. Щёки, пускай и разогретые лихорадкой до неестественной красноты, втянулись и осунулись, нос заострился более, чем прежде, и загнулся, словно у семита; глаза, как всегда круглые и выпуклые, тускло смотрели поверх клюва, как у