Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

или около того – не старше, например, Берлингейма по отношению последнего к близнецам – и он вполне жизнеспособен на вид, несмотря на седеющую бороду, сухую руку и недавно подорвавшееся здоровье.

Рядом с Роксанной, в центре, сидели воссоединившиеся любовники Генриетта и Макэвой, о которых не гуляло никаких слухов: они не скрывали свои чувства, и все полагали, что скоро будет объявлено о помолвке. Справа от них, по другой дуге, сидели Ричард Соутер, Уильям Смит, Люси Роботэм и полковник, её отец, в таком порядке – правда, сидя расположились все, кроме последнего. Полковник напыщенно расхаживал позади кресла, в котором куксилась от стыда его дочь. Бондарь рассматривал свои башмаки и время от времени нетерпеливо кивал в ответ на то, что шептал ему Соутер: он не глядел ни на Эбенезера, ни на ополченцев в шотландках и с мушкетами наготове, пятью минутами раньше произведённых Николсоном в судебные приставы.

За неимением молотка губернатор постучал по краю стола тростью.

– Ладно, чёрт побери, сей манориальный суд объявляется открытым. Наш верный друг Ник Лоу разработал толковый шифр для записи устной речи, а потому мы назначаем его клерком сего заседания.

Эбенезер усмотрел в ситуации многообразие возможностей.

– Если Вашему Превосходительству будет угодно… – дерзнул он начать.

– Не будет, – рыкнул губернатор. – Вам скоро предоставят пропасть времени, чтобы высказаться.

– Это насчёт клерка, – упёрся поэт. – Ввиду исключительной сложности рассматриваемого дела, где столь большую важность имеет установление личности, мне кажется, что было бы разумно с самого начала взять за твёрдое правило: Суд не предпримет никаких действий и не выслушает никаких показаний, кроме как при условии, что все участники выступят под своими настоящими именами, дабы не возникло сомнений в законности судебных постановлений. В связи с этим прошу Ваше Превосходительство назначить и привести к присяге клерка под его настоящим именем.

Анну это предложение понятным образом встревожило, а остальных – особенно Эндрю – озадачило, но и Николсон, и сэр Томас явно оценили замысел поэта создать выгодный для себя прецедент, и Берлингейм, чуть кивнув, дал понять, что одобряет намерение.

– Бесспорно, разумнейшая процедура, – согласился губернатор и объявил гостиной: – Да будет известно, что Николас Лоу это, так сказать, nom de querre[411] нашего доброго друга, и мы назначаем его судебным клерком под настоящим именем: Генри Берлингейм Третий – я правильно говорю, Генри?

Тот подтвердил идентификацию новым кивком, но его, как и близнецов, внимание приковалось к Эндрю Куку, который побелел при упоминании имени.

– Пресвятая Дева! – расхохотался Макэвой, не зная ситуации. – Это в самом деле ты, Генри? Нет конца чудесам в эти дни! Ты слышала, Генриетта…

Девушка цыкнула на него; Эндрю принуждённо встал, глазами меча в Берлингейма молнии.

– Бог свидетель! – начал он, но был вынужден помедлить и глотнуть пару раз, чтобы обуздать чувства. – Я сведу тебя в Ад, Генри Берлингейм…

Он шагнул к столу; Эбенезер подался вперёд и поймал его за руку.

– Сядьте, отец, вам не из-за чего ссориться с Генри, и никогда не было. Это на меня нужно гневаться, а не на них с Анной.

Тот уставился сначала сыну в лицо, не веря ушам, а потом на руку, его придержавшую, но больше не тронулся с места.

– Да будет тебе, Эндрю, – сказала миссис Рассекс. – Ты в этом деле обвиняемый, а не истец. Обманщику, если на то пошло, не пристало жаловаться на обман.

– Полностью согласен! – громыхнул полковник Роботэм и неловко закашлялся под загадочным взглядом Берлингейма.

Николсон постучал, призывая к порядку.

– Ваши личные разногласия вы скоро уладите, – сказал он. – Сядьте, мистер Кук.

Эндрю сделал, как было велено; Роксанна склонилась шепнуть ему что-то на ухо, а Анна восхищённо потрепала брата по руке. Пульс у Эбенезера оставался учащённым, но Берлингейм подмигнул ему и тем согрел сердце. Однако через секунду настала очередь поэта испытать потрясение: к двери подошла кухарка-француженка и шёпотом о чём-то сообщила; ополченцы, заступившие ей путь, передали слова губернатору; похоже, послание состояло из двух частей, первую из которых он воспринял с кивком, а вторую – с проклятием.

– Вам будет приятно услышать, мадам Рассекс, – объявил тот, – что друг ваш капитан Эвери ускользнул от нас и держит путь в Филадельфию, где, уверен, найдёт уютную гавань и не испытает недостатка в подельниках.

Роксанна ответила, что ни давнишняя любовь к Долговязому Бену Эвери, ни последний долг перед ним не ослепили её настолько, чтобы не видеть порочности пиратства; она будет признательна Его Превосходительству, если тот вспомнит, что именно она доложила о местопребывании Эвери, и не станет позорить её инсинуациями насчёт несуществующей связи.

– Полностью согласен, – сказал Эндрю. Эбенезер с Анной удивлённо переглянулись, а Губернатор, впечатлившись пылом Роксанны, кивнул в знак извинения.

– Мне также доложили, что одно из наших недееспособных лиц пожелало примкнуть к нам, и так как мистер Берлингейм считает эту особу серьёзным свидетелем по многим пунктам, я попрошу его прежде, чем мы приступим, помочь приставам доставить её сюда.

Эндрю, Роксанна, Генриетта, Джон Макэвой – все пристально взглянули на Эбенезера, черты лица которого от таких новостей пустились в привычный пляс. Какие-то секунды он боялся очередного паралича, но при виде Джоан, несомой её эскортом и похожей на какого-то ослабевшего в темнице бедолагу, поэт вскочил с подлокотника.

– Ах, Господи!

Все мужчины поднялись и загудели; Эндрю тронул сына за плечо и пару раз кашлянул для ободрения. Зрелище и впрямь удручало: на лице и одежде Джоан грязи не было, Анна с Роксанной о том позаботились, но само оно, казалось, изгваздано болезнью, зубы пребывали в плачевном состоянии, а глаза – те карие глаза, так восхитительно сверкавшие в «Локетс» – запали и покраснели. Она была не старше Генриетты Рассекс, но из-за недуга вкупе с грубой шерстяной ночной сорочкой и всклокоченными волосами походила на ведьму или престарелую обитательницу Бедлама. Макэвой застонал при виде такой картины, Люси Роботэм прикрыла глаза, Ричард Соутер беспокойно шмыгнул носом, а его клиент и вовсе не стал смотреть. Джоан была слишком слаба, чтобы сидеть прямо, и её, укутав одеялами, уложили на кушетку подле Генриетты, заботливость которой показывала, что у Макэвоя нет секретов от девушки.

Лишь после того, как Джоан устроили на кушетке, она признала трепетное присутствие Эбенезера пристальным взглядом.

– Помоги мне и прости меня Бог! – вскричал поэт. Он повалился на колени перед кушеткой, прижал к губам руку Джоан и залился над нею слезами.

– К порядку! К порядку! – приказал Николсон. – Можете сидеть, если желаете, подле жены, мистер Кук, но мы никогда не покончим с делом, ежели не начнём. Миссис Кук,