Саперы - Игорь Ефимович Чернов

войне Родина. Двадцать. Примерно двадцать. А если точнее? Но кто подсчитает? И главное, как? Народ будет вечно помнить павших, будут достойные великие и малые мемориалы, будут любовно ухоженные могилы. Но останутся и безвестные. А если тебя убило и засыпало в окопе? Или сразила пуля в лесу, в кустах, в камышах, в болоте, в воде, и фронт пронесся над тобой? Добросовестность писарей и старшин в подразделениях? А если вслед за тобой через полчаса и их не стало вместе со всем их писарским хозяйством? Нет, не подсчитать точно. Страшные, незабываемые потери страшной, незабываемой войны.

* * *

Надо было перегнать из Волоколамска платформы с железобетонными колпаками, но западнее станции Ново-Иерусалимская поезда не ходят, проводная связь порвана бомбежками и не работает. Пришлось самому ехать в Волоколамск машиной. Поездка — как обычная поездка того времени: крути головой, следи за небом, хочешь жить, учись вертеться, иначе попадешь под фашистскую бомбу или скосит пулеметная очередь с самолета. Во время поездки хотел одновременно проверить, как подразделения, стоящие вдоль шоссе и железной дороги, выполняют задания, и заскочить в штаб армии.

Проехали полосу госпиталей и других органов тыла армии и дивизий, пошли разрывы немецких снарядов, довольно точно укладываемых противником по бокам шоссе, осталась позади и наша дивизионная артиллерия. Здесь уже фронт, настоящий, и некогда особенно размышлять, что определила тебе судьба на сегодняшний день и будет ли у тебя день завтрашний. Страшно ли сейчас? Да, страшно. И если кто-то скажет когда-нибудь, что он на фронте был отчаянно смел и не боялся ни бога, ни черта, пи смерти, поправьте такого болтуна. Смелый человек тот, который, зажав в кулак свой страх, не теряет рассудка, способен реально оценить происходящее вокруг, и если нужно посмотреть смерти в глаза, он заглянет в них, выполняя свой долг. А страшно ли такому? Да, страшно. Все хотят выжить, а не погибнуть.

Однако куда же меня несет? Автоматная и пулеметная стрельба, пули — вжик, вжик. Выскочив из окопчика, пригнувшись к земле с наганом в руке, выскочил на шоссе лейтенант и жестом показал нам немедленный разворот. Завизжали тормоза, пикап встал поперек шоссе. Не убирая нагана, лейтенант, все так же пригибаясь, подбежал к машине с криком:

— Куда вас, черт возьми, несет? Немец по ту сторону высотки, всего метров триста — четыреста!

Наверно, я тогда в глазах лейтенанта выглядел дураком или кем-то в этом роде, потому что заявил ему, что мне надо в Волоколамск.

— Товарищ капитан, — уже более вежливо сказал он, — противник на обратном скате, мы только пару часов как сбросили его отсюда. Немедленно разворачивайтесь и уезжайте, в Волоколамске немцы. Еще бы метров сто — и вы со своей машиной перед немцами, как на ладошке.

Будто в подтверждение его слов, фашисты открыли минометный огонь по нашему скату, и, поблагодарив лейтенанта, мы покатили обратно. Когда выскочили из-под обстрела, шофер заметил:

— Бывают в жизни злые шутки!

— С дураками в особенности, — самокритично добавил я.

Отъехав несколько километров, свернули на крошечный железнодорожный разъезд. Там ни души, в полуразрушенных домах тоже, часть путей раскуро чена воронками. В дежурке с выбитыми окнами нашли железнодорожника. Пожилой, сгорбленный, он сидел за грязным столом и грел руки о жестяной чайник, не обращая на нас внимания. Попросил его соединить по селектору с Ново-Иерусалимской, но дежурный невозмутимо ответил, что с ней связи нет, все провода порваны. На мой вопрос, кто еще на станции, железнодорожник ответил, что, кроме него, одна собака и три кошки, остальные — кто убит, кто эвакуирован. Ему приказано сидеть здесь и уходить только с последней пехотой или когда саперы будут пути рвать: вот он и сидит и размышляет, как ее узнаешь, пехоту, последняя она или нет, да и вообще, будет она отходить через разъезд или пройдет стороной. На мое замечание, что пока ни саперы, ни пехота к Истре не проходили, дежурный, не выпуская спасительно греющего руки чайника, ответил, что много здесь всего проходило за это время, да только вот меня с шофером не хватало, что и мы тоже покрутимся здесь и укатим, а ему сидеть и ждать, с кем смерть принимать будет.

Попросил закурить, поблагодарил, стал чуть мягче. Еще раз повторил, что с Истрой связи нет, а вот с Волоколамском еще действует, но там немцы. Может, соединить? И хитровато посмотрел на меня. Соединились. Волоколамск ответил сразу. Кто-то спросил по-русски, какого черта надо. Я рассказал о своих платформах с колпаками, мне подтвердили, что они стоят на путях, и пригласили приехать, даже обещали маневровый паровоз. Но в конце разговора я отчетливо услышал немецкую речь. На мой вопрос, откуда немецкая речь, мне уже не ответили, Волоколамск замолчал.

В той стороне прогрохотало несколько взрывов, и к разъезду подкатила ручная дрезина. Пока перетаскивали ее на уцелевший путь, выяснилось, что это прибыли саперы, которые должны подрывать пути, и с ними двое из железнодорожной охраны. Саперы сообщили, что командир стрелкового батальона приказал им взрывать фугасы до разъезда и отходить, поскольку и он вскоре тоже будет отводить батальон за разъезд. Я рекомендовал дежурному уехать вместе с саперами, уничтожив аппарат связи. Повторять приказание не пришлось.

В одной из деревень нашел только что прибывший туда штаб армии. На крыльце хаты, на голову выше часового, стоял командарм К. К. Рокоссовский. Лучшего источника информации нечего было искать, да и представиться командарму, в полосе которого я действовал, следовало. Остановив машину, я доложил о целях посещения командного пункта. Рокоссовский поздоровался и пригласил пройти в дом. Он знал, что в его полосе действует такой саперный отряд, и спросил, как дела. Как можно короче я сообщил о состоянии на рубежах и о ходе минных работ. Как-то вышло так, что рассказал и о сегодняшней поездке, и о телефонном разговоре с Волоколамском. При этом Рокоссовский искренне рассмеялся:

— Ну, инженер, вам, наверное, жить надоело. Нельзя же так бесшабашно! Ладно, обошлось, и то хорошо. А делаете вы очень нужное дело. Только смотрите, чтобы люди на своих же минах не подрывались. Охранение минных полей, охранение и еще раз охранение!

Я сказал о том, что у меня еще одна задача: если немец прорвется к Истре, действовать как пехоте, и попросил его познакомить с общей обстановкой на нашем направлении.

Генерал Рокоссовский заговорил неторопливо, как-то очень убедительно и вместе с тем коротко:

— Что же, обстановка военная, а вообще сложная. Фронт растянут. На всех оперативных направлениях к Москве противник оказывает упорный нажим; с трудом, но