Жрец Хаоса. Книга ХII - М. Борзых

Когда последний дирижабль, объятый пламенем, рухнул в море, Великий князь заметил, что среди небесных защитников есть раненые. Кто-то из тварей тяжело дышал, кренясь на крыле, у кого-то были порваны крылья, кто-то истекал кровью, тяжёлой, почти чёрной, капающей на камни набережной. А несколько тел рухнуло где-то в городе, спикировав на крыши.

— Найти и забрать всех: и живых, и мёртвых! — приказал Великий князь адъютанту. — Отправить команды, оказать лекарскую помощь! Они разумны, вреда не причинят. Это наши союзники.

Солдаты подчинились, разбегаясь в разные стороны. Великий князь видел, как они ныряют в подворотни, забираются на крыши, пробираются сквозь завалы. Вскоре отовсюду донеслись крики:

— Здесь! Живой! Лекаря сюда!

— Тут двое! Крылья перебиты, но дышат!

— А этот… этот готов. Не дышит уже.

Трёхглавая тварь, закончив с последним дирижаблем, сделала круг над городом. Она смотрела вниз, на копошащихся людей пытающихся помочь её раненым собратьям. А потом развернулась и повела уцелевших в небо, туда, где облака уже начали разрываться, открывая бледно-алое вечернее небо.

Великий князь смотрел им вслед, пока они не превратились в едва заметные точки, и с облегчением выдохнул. Потом он перевёл взгляд на море, где коалиционная эскадра, лишившись воздушной поддержки, начала перестраиваться, но не спешила отступать.

— Ну ничего, вы нам подарки с неба дарить собирались, а мы вам привет из-подо льда организуем!

* * *

Капелькин Владимир Ильич проводил последний инструктаж перед боевым выходом.

Местом сбора стал один из подземных гротов Херсонесской крепости — естественная пещера, которую природа выточила в скале за многие тысячи лет, а люди чуть расширили и приспособили под свои нужды. Своды грота нависали над чёрной водой, которая тихо плескалась у каменного причала, пахло здесь родной стихией, солью и водорослями.

В мерцающем свете магических светильников собрался десяток добровольцев.

Семь оборотней были афалинами, оборачивающимися в этих крупных, умных дельфинов с вечно улыбчивыми мордами. Ещё трое — белобочками, родственным видом, отличающимся характерными белыми боками и большей скоростью. Все они стояли сейчас в человеческом обличье, но Капелькин видел, как под кожей у них перекатывается звериная суть, готовая в любой момент вырваться наружу.

Возраст добровольцев был под стать заданию. Молодых среди них не было. Седые виски, глубокие морщины, шрамы на лицах и руках — каждый из них прошёл не одно сражение. Это были ветераны, бывалые, те, кто не дрогнет в бою и не запаникует в критической ситуации. Они знали цену жизни и смерти, поэтому и вызвались.

— Внимание, — сказал Капелькин, выходя вперёд. Голос его, несмотря на возраст и последствия давней травмы, звучал ровно и спокойно. — Ещё раз пройдёмся по плану. Повторение — мать учения, а у нас ошибок не прощают.

Он развернул на камнях карту — схему акватории с нанесёнными позициями вражеских кораблей. Красные крестики горели на ней, как кровавые пятна.

— Наша цель — эти одиннадцать кораблей, — Капелькин обвёл рукой самую плотную группу отметок. — Треть от всего вражеского флота. Самые дальнобойные и с самым большим количеством орудий. Если они замолчат, остальным придётся туго. Если нет — даже когда наша эскадра подойдёт, им будет чем нас встретить. Так что билет у нас, можно сказать, практически в один конец.

Ветераны молчали, и в этом молчании читалось спокойное, мужское понимание того, на что они идут.

Один из афалин, кряжистый мужик с седыми усами и глубокими залысинами, усмехнулся:

— Владимир Ильич, мы люди бывалые. Нам не впервой. Да и что там, — он махнул рукой в сторону моря, — сейчас самое время. Вода холодная, враг расслабился, думает, мы только сверху ударить можем. А мы снизу подарочки доставим. По-тихому. По-нашему.

— По-дельфиньи, — хохотнул другой, помоложе, но тоже с изрядной сединой на висках. — Сделаем, не беспокойтесь. Ещё бабушка моя говаривала: если дельфин что задумал — исполняет. А мы дельфины потомственные.

По группе прошёл негромкий смешок. Кто-то похлопал товарища по плечу, кто-то просто улыбнулся, сверкнув белозубой улыбкой. Капелькин смотрел на них и чувствовал, как в груди разливается тепло, смесь гордости и щемящей, тяжёлой тоски.

«Хорошие мужики, — подумал он. — Настоящие. Без них никак».

Ситуация была хоть и не патовая, но близкая к тому. Русская эскадра уже шла от Новороссийска, должна была подойти к ночи. Но если вражеские корабли встретят её полным залпом — наша эскадра ляжет на дно, даже не успев развернуться в боевой порядок. Потому эти одиннадцать должны замолчать. Должны, и всё тут.

Задание было добровольным. Капелькин подчеркнул это особо, когда формировал отряд, но желающих оказалось больше, чем требовалось. Пришлось отбирать самых опытных, самых выносливых, тех, кто точно знал, на что идёт. И каждый из них, перед тем как спуститься в грот, написал завещание. На всякий случай.

У каждого при себе был боевой магистерский скипетр — короткий жезл, заряженный огненными заклинаниями. План был прост: подобраться под водой к днищу вражеского корабля, прикрепить взрывчатку, отплыть на безопасное расстояние и подорвать её с помощью магии. Главное — чтобы никто не заметил раньше времени.

Другой вопрос, что после взрыва начнётся переполох. Маги врага начнут прочёсывать воду, артиллерия ударит по месту предполагаемой диверсии. И те, кто не успеет уйти на глубину, станут мишенями. Там уже шансы выжить были пятьдесят на пятьдесят.

Капелькин окинул взглядом своих бойцов. Все при оружии, все при взрывчатке, все при запасных амулетах, которые должны были хотя бы немного защитить от магического поиска.

— Ещё раз по порядку, — сказал Капелькин. — Идём подо льдом. Сначала разведка, двое самых быстрых проходят по периметру, убеждаются, что чисто. Потом основная группа подходит к целям. Крепите взрывчатку на киль, под днище, в районе машинных отделений. Подрываете по команде или по готовности, если связь потеряете. Уходите на глубину, не ждёте друг друга. Ясно?

— Ясно, — ответил за всех седоусый афалин. — Владимир Ильич, а вы-то сами как? С нами пойдёте или на берегу останетесь?

Оборотни смотрели с лёгким скепсисом на бывшего архимага воды, ныне просевшего по рангу, но не растерявшего ни навыков, ни любви к стихии, которая когда-то подчинялась ему безоговорочно. И было отчего. Сам-то Капелькин был человеком, и второй ипостаси у него не имелось. Наличие же у него осьминожьих щупалец, полученных от Угарова на память после того злополучного дня на Шивелуче, не делало его оборотнем. Он не мог дышать под водой. Не мог превращаться. Не мог чувствовать воду так, как чувствуют его истинные дети моря.

Но вода благоволила ему. Всегда благоволила.

Ещё до Шивелуча, когда он был полновластным архимагом, вода была его стихией. А после