Князь из стали - Сергей Жуков

— Возможно, — невозмутимо согласился я. — Но сковородок там не будет.

Она прищурилась:

— Это как-то связано с теми бандитами?

— Нет.

— Это опасно? — продолжила она свой допрос.

— Нет, — я говорил спокойно, потому что в самом ужине у Шуваловых действительно никакой прямой опасности не было. Опасность будет потом, на других приёмах, в других залах, когда мы войдём в большую игру. Но это будет потом.

Настя помолчала. Потом медленно опустилась на стул напротив меня и сложила руки на столе.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Я пойду, но если через шесть дней выяснится, что ты меня во что-то втянул, не предупредив — ты очень сильно об этом пожалеешь.

— Договорились, — с серьёзным лицом подтвердил я.

Она фыркнула и отвернулась к окну, чтобы я не видел, что уголок её губ всё-таки дрогнул в улыбке. Но я видел и понял — уговаривать её надеть новое платье мне не придётся.

Когда стемнело, я снова сидел в кабинет. Передо мной лежал лист бумаги с коротким списком.

— Разобраться с бандитами

— Выяснить судьбу отца потомков

— Достать денег

— Вывести Настю в высший свет

— Раздобыть эфир

— Поднять ранг

— Выполнить данное обещание

Я перечитал список. Каждый пункт цеплялся за другой. Каждый требовал шага вперёд. Это был хороший список — простой и понятный, после которого знаешь, что делать, и не остаётся времени на рефлексию.

Я уже почти отложил ручку, когда снаружи загромыхали знакомые ржавые шаги.

Дверь в кабинет распахнулась без стука — наследник, как всегда, не рассчитал силу, и створка с глухим звуком ударилась о стену. Конструкт виновато скрипнул, переступил через порог и протянул мне обычный белый бумажный конверт.

Без герба. Без штампа. Без имени.

— Где взял? — спросил я.

Наследник несколько раз скрипнул — коротко, прерывисто — и махнул рукой в сторону входной двери. А затем начал привычную уже игру в пантомимы. Я перевёл его жесты в голове: пацан, лет двенадцать, оборванный, бросил конверт у двери и тут же дал дёру. Наследник погнаться не успел, потому что должен был охранять проход.

— Молодец, — кивнул я.

Я взял конверт. Он был лёгкий. Внутри лежал один-единственный сложенный пополам лист бумаги.

Я развернул его.

Почерк меня удивил.

Я ожидал какой-нибудь корявой каракули, написанной полуграмотной рукой через пять ошибок в каждом слове — так пишут уличные шестёрки, привыкшие держать в руках только нож. А в конверте оказался ровный, аккуратный, почти каллиграфический почерк, какой бывает у людей, которые в детстве долго учились писать пером под линейку. Чернила — дорогие. Бумага — плотная, не из дешёвых.

И сам текст был под стать почерку.

"Уважаемый Александр Константинович.

До меня дошли неясные слухи о том, что Вас в последнее время интересует судьба Вашего отца, Константина Кузнецова. Полагаю, мы могли бы быть друг другу полезны. Я знаю кое-что, что Вам непременно стоит услышать, а Вы, в свою очередь, имеете нечто, что мне небезынтересно.

Приходите завтра, к полуночи. Адрес внутри. И, прошу Вас, приходите один — так будет проще для всех.

С уважением, Ворон"

Я медленно опустил листок на стол.

Несколько секунд я сидел абсолютно неподвижно.

Это была не записка от бандитского пахана. Это была записка от человека, который умеет одеваться, держать осанку и подбирать слова так, чтобы каждое из них било туда, куда нужно. «До меня дошли неясные слухи» — аккуратно, без давления. «Полагаю, мы могли бы быть друг другу полезны» — уважительно, как равному. «Имеете нечто, что мне небезынтересно» — тонко, с намёком, без угрозы. И крючок — судьба отца. Ровно тот единственный крючок, на который я не мог не клюнуть, и тот, кто это писал, отлично об этом знал.

Это был человек, который умнее, чем должны быть бандиты. Намного умнее.

Я понимал что это тот самый Ворон, о котором мне ещё в первый день рассказала Настя. Я не знал, как он выглядит. Я не знал, откуда он взялся и какого он происхождения. Я не знал, кто стоит за ним и стоит ли за ним вообще кто-нибудь. Я знал только, что бандиты, побитые мной и Шкафчиком, доложили ему о провале — и вот теперь, меньше чем через сутки, я держал в руках вот это.

И этот человек умел писать.

Наследник за моей спиной выжидающе скрипнул. Я не оборачиваясь спросил:

— Ты прочитал?

Он скрипнул утвердительно.

— Ловушка?

Утвердительный скрип.

— Знаю, — спокойно сказал я и снова посмотрел на листок.

Адрес внизу был знакомый — заброшенный поместье на окраине нашего района, рядом с такими местами полиция предпочитает не задерживаться по ночам. Хорошее место для разговора, после которого собеседник может не вернуться домой.

Я сложил листок ровно по той же линии, по которой он был сложен в конверте. Положил его перед собой и откинулся в кресле.

Через шесть дней меня ждал аукцион Шуваловых, эфир и первый шаг наверх.

Через двадцать четыре часа меня ждал заброшенное поместье, ловушка и человек, который писал письма каллиграфическим почерком на дорогой бумаге.

Я тихо усмехнулся.

— Что ж, — негромко сказал я в пустоту кабинета, обращаясь к человеку, которого никогда в жизни не видел. — Ты хочешь, чтобы я пришёл один?

Я взял листок, аккуратно положил его обратно в конверт и поднялся из кресла:

— Только вот ты считаешь, что заманил меня в западню, а на самом деле — пустил лису в курятник.

* * *

Заброшенное поместье Гончаровых.

Двери заброшенного поместья были приоткрыты. Не нараспашку, а ровно настолько, чтобы в щель мог пройти один человек. Выглядело это как приглашение и я вошёл внутрь.

Внутри было темно, но не пусто. В длинном коридоре с облупившимися стенами стояли люди. Пятеро, нет — шестеро. Кто-то сидел на перевёрнутых ящиках, кто-то подпирал стену. Все замолчали, когда я появился на пороге.

— Гляньте-ка, — лениво протянул один из них. — Сам пришёл.

Я молча прошёл мимо. Взгляды впивались в спину — настороженные, злые, оценивающие. Я не торопился и не озирался. Шёл так, как ходят хозяева — спокойно и прямо.

В следующей комнате было ещё человек десять. Бандиты. Кто-то играл в карты на низком столе, кто-то точил нож, кто-то просто курил, привалившись к стене. Помещение, видимо, когда-то было гостиной — на стене ещё висели остатки обоев с золотым узором, а на полу под ногами хрустели осколки люстры.

Здесь я заметил знакомые лица. У дальней стены, на продавленном диване, сидели двое. Один — худой, жилистый,