Князь из стали - Сергей Жуков

Роман слушал, кивал и запоминал. Его лицо не выражало ничего — ни удивления, ни злости, ни торжества, но когда Артём закончил и торопливо ушёл, Роман остался стоять в пустом коридоре.

Он медленно прислонился к стене и прикрыл глаза.

Кузнецов… Я думал что они все уже повымирали… — подумал он.

Роман открыл глаза и убрал руки в карманы. Лазареву он звонить не будет. Отцу — тем более. Это его дело. Его козырь. И он разыграет его сам.

Ковалёв вернулся в кабинет Шишкина, улыбнулся хозяину дома и поднял бокал за дружбу между родами.

Глава 10

— Она не спала всю ночь!

Голос Насти раздался раньше, чем я успел переступить порог кухни. Сестра стояла у плиты спиной ко мне, прямая, как натянутая струна, и вертела в руках полотенце с такой силой, словно хотела его задушить.

— Доброе утро, — спокойно произнёс я, проходя к столу.

— Не доброе, — отрезала она, всё так же не оборачиваясь. — Доброе у нас будет, когда моя младшая сестра начнёт спать в своей кровати, а не в этом твоём подвале, заставленном железяками.

Я сел и молча налил себе чаю из стоявшего на столе чайника. Он был не горячий, но тёплый — значит, она встала уже давно и ждала меня.

— Я тебя слушаю, — ровно сказал я.

Настя наконец повернулась. Глаза у неё были сухие, но красные, словно она долго не моргала, глядя в одну точку. Полотенце в её руках замерло.

— Ей двенадцать, Александр, — медленно произнесла она, и от того, что она впервые назвала меня полным именем, в воздухе словно что-то загустело. — Двенадцать. Она ребёнок. Не твой инженер, не твой подмастерье и не мастер Кузнецовых. Ребёнок, который вчера у меня на глазах смотрел, как старший брат держит нож у горла связанного человека. И который сегодня ночью вместо того, чтобы плакать в подушку, как любая нормальная девочка, сидит в подвале и чертит нового робота взамен деактивированного.

Я медленно опустил чашку.

— Она тяжело это пережила, — продолжала Настя, и голос её начал срываться. — Шкафчика. Тебя в том коридоре. Бандитов. Всё. Но она не может позволить себе это пережить, потому что у неё есть дядюшка, у которого великий род, великие планы и великий дар, и она боится, что если она выпадет хоть на день, ты в неё разочаруешься. Ты для Кнопка стал непререкаемым авторитетом и она лучше будет точить эти проклятые дверцы до утра, чем услышит от тебя, что подвела род.

Она замолчала. Полотенце в её руках снова дёрнулось.

— Ты её сломаешь, — тихо закончила Настя. — Так же, как сломал тот чёртов шкаф.

Удар попал точно. Я почувствовал, как внутри что-то медленно проседает — не от обиды, а от понимания, что она права. Полностью, до последнего слова. В моей прошлой жизни мои сыновья росли так же. Я ставил перед ними задачи и они тянулись, и тянулись, и тянулись, лишь бы только не услышать от отца, что они меня подвели. Андрей сломался от этого изнутри. Леонид сломался иначе и в итоге сломал мой род. Я думал, что я научился. Оказывается, не до конца.

Я поднял глаза на Настю. Она, видимо, прочитала что-то на моём лице, потому что вдруг отвела взгляд и торопливо проговорила:

— Прости. Я не должна была. Ты глава рода и я не имею права…

— Не смей, — я сказал это негромко, но от моего тона она замолчала на полуслове. — Не смей извиняться. Даже передо мной. Ты Кузнецова и должна отвечать за свои слова… Тем более когда ты права.

Настя моргнула. Раз, второй. Открыла рот, чтобы что-то сказать — и не нашла что. Видимо, из всех возможных реакций главы рода на её отповедь именно этой она ждала меньше всего.

— Спасибо, — глухо сказала она, когда я поднялся из-за стола и пошёл к выходу.

Подвал встретил меня запахом железа, машинного масла и горелой изоляции. Под низким потолком тускло горела одна-единственная лампа на длинном проводе — Кнопка любила работать в полумраке, говорила, что так лучше думается. По углам громоздились ящики из ломбарда, на стене висели инструменты, аккуратно расставленные по размеру — она прибралась здесь за пару дней так, как мать наводит порядок на своей кухне.

В центре, за длинным верстаком, сидела она.

Маленькая, белобрысая, в безразмерном свитере, который болтался на ней как мешок. На носу — огромные защитные очки с тёмными стёклами, хотя варить ей сейчас было нечего. Она просто забыла их снять. На столе перед ней лежали несколько листов бумаги, исчёрканных карандашом, грифель которого она каждые минуту-две точила маленьким ножиком, сосредоточенно сдувая стружку в сторону.

Услышав мои шаги, она не повернулась. Только бросила через плечо ровным, заранее заготовленным голосом:

— Не отговаривай. Это только чертёж.

Я подошёл и молча сел на табурет рядом с верстаком.

Несколько секунд мы оба молчали. Кнопка водила карандашом по бумаге, делая вид, что полностью поглощена работой, но кончик грифеля у неё чуть подрагивал. Я смотрел на её чертежи. Шкафчик 2.0 был хорош. Очень хорош для двенадцатилетней девочки. Корпус стал шире и приземистее, дверцы — толще и с усиленными петлями, на колёсиках появились дополнительные стопоры, а внутри был размечен какой-то хитрый отсек, назначения которого я с ходу не понял.

— Покажи, — наконец негромко попросил я.

Она настороженно покосилась на меня поверх своих чёрных очков. Ждала подвоха. Не дождалась — и осторожно, словно я мог в любой момент отнять у неё бумагу, начала объяснять.

— Вот тут я расширила корпус, — её палец заскользил по чертежу. — Чтобы помещалось сразу трое, а не двое. Потому что в прошлый раз он наглотался двоих и дальше уже не мог никого взять, а если бы информацию знал только третий бандит?. А вот тут, видишь, я сделала зубцы по краям дверец. Маленькие, но острые. Если кто-то попробует руки между ними просунуть — ну, чтобы изнутри открыть, например, — то останется без пальцев. И ещё я тут собираюсь поставить…

Она говорила всё быстрее и быстрее, и в её голосе постепенно прорывалось что-то такое, что сжимало мне горло. Гордость. Усталая, отчаянная, цепляющаяся за свою работу гордость ребёнка, который очень хочет, чтобы взрослый сказал — ты молодец. Руки у неё дрожали. Не сильно, но дрожали. И под защитными очками, которые она так и не сняла, я отчётливо видел тёмные круги под глазами.

Я слушал её до конца.