Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

не надо. Не доводите мир до крайних мер.

А как у нас? Наверно, хорошо. С утра луна заходит

за кулисы. Вот к выходным ждём пятничного лиса. В тот раз его не ждали – он пришёл. И шаг его был мягок и упруг, прошелестев по тёмным коридорам. А мы на кухне ели помидоры, картофельные ломтики и лук. Мы пили дивный чай из смеси трав. Лис нашептал про разное

из сказок. Не нужно спорить до охрипших связок. Никто

не виноват, никто не прав. Большой планете войны не нужны. Война – старуха вредная и злая. Нам кто-то с голубями посылает кусочек своей питерской весны.

Мы делаем, но мало и не то. Гуляем редко. Правда, иноходцы. Лис сочинил про крокусы и солнце.

Во мраке по болотам бродит хтонь, на чердаке смеётся домовой, под фонарями затевая танцы. Жизнь разная, но любит продолжаться, и шлёпает весна, и ты живой, неправильный, закрученный, как жгут. Печальный принц, хромая Сивка-Бурка, но дымчатые лапы Петербурга погладят твою глупую башку.

Маэстро бог, конструктор, даждь нам днесь, не человек – алмазные скрижали.

Мы пятничного лиса провожали, и кот играл

на саксофоне здесь. И даже если всё опять не так, и понедельник растворился в капле, однажды ты заметишь между яблонь весёлый отблеск лисьего хвоста. А значит, лис добрался до тебя. Он избежал усушки и утряски. Забудь, что бог. Садись и слушай сказки, по тучам коготочками скребя.

«Москвич»

Найти себя, не потерять себя, а остальное, кажется, неважно. Сидел старик, коленями скрипя, бесцветный, как набросок карандашный. У старика машина на ходу, тут нужно подлатать, а там подкрасить. В каком-нибудь нервическом году откроют старику канал для связи, поскольку он не кляузник, не вор. Играет в шашки, шахматы. Не пьёт он. Старик хотел быть лётчиком. Его автомобиль хотел быть самолётом, обнять крылом серебряную стынь, промчаться по тоннелям червоточин.

Читая книгу городских пустынь, старик смирился. А «Москвич» не очень. Хозяина не бросил он в беде, ждал у вокзала, банка. У больницы. Ржавел себе. В один прекрасный день он даже отказался заводиться. Обиделся. Логично же вполне.

Старик жил скромно. Коридорчик узкий,

хрусталь в серванте, лица на стене: вот Королёв, вот Чкалов. Вот Челюскин.

У марта кошка клянчила тепла, от недовольства рыжий хвост пружинил. Старик покинул дом, накинув плащ. Вздыхая тяжко, подошёл к машине. Залез, поймал вечернюю волну для тех, кто за рулём, а не в постели. Ремень накинул, в «розочку» шепнул: чего мы здесь застряли? Полетели.

А «москвичонок» взял и полетел железной птицей. Молодой да ранний.

Кофейный блюз на газовой плите, китайский веер и горшок с геранью, фигурка балерины и матрас смотрели – бог бежал за ним с жилетом. Перекрестился вертолётный ас. Переглянулись «Боинг» с «Суперджетом»: допрыгались, нелёгкая несёт металлолом сюда. «Москвич» смутился. Он сделал круг над крышами и всё. Над спальней с репродукцией Матисса.

Над чайником, что был ещё горяч. «Москвич» вернулся к «бобикам» и «Ладам».

И где-то грустно улыбнулся врач, который деду говорил: «Не надо».

Уже потом, в небесных городах докладывал ответственный за двери: старик не верил в чудо никогда. Старик не верил. «Москвичонок» верил.

Очки

В старом районе, где в среду снесли барак или его

по ошибке спалил дракон, может, волшебник, а может, вообще дурак взял и придумал очки для таких, как он. Толстые стекла, оправа на разный вкус, крепкие дужки – бери, начинай игру.

А под окном заходился от смеха куст – лучше б ты дальше читал свою книгу рун.

Тайно химичил на кухне, не зная бед, ладил седло, объезжая ночных кобыл.

Стукнуло магу три тысячи юных лет с хвостиком. Хвостик не в счёт, но он тоже был. Жил у волшебника в ванной певучий кит, меньше горошины. Жил под кроватью мрак.

Людям, – доказывал мастер, – нужны очки.

Точно, волшебник, а может, вообще дурак.

В городе длинных дождей и больших мостов, где

по утрам бесконечно охота спать, плакала ведьма

со зрением минус сто, что в переводе с дурацкого минус пять.

Фура умыла колдунью фонтаном брызг, ибо весна, и весной такова стезя. Вздрогнула ведьма, стекло разлетелось вздрызг, а без очков чудеса рассмотреть нельзя.

А у неё лепрекон или просто жлоб.

За упырями особенно глаз да глаз.

Вот и отправилась ведьма, наморщив лоб, в поисках оптики. Быстро нашла, на раз.

Ведьма сказала: по-моему, мне сюда. Что-то вы, честные граждане, напряглись. Видеть прекрасное – мне бы такую даль. Видеть нездешнее – мне бы такую близь. Много оправ предлагали, да всё не те. Ведьме

без сказки – что гопнику без ножа.

Тут вон волшебник на синем слоне летел. Слон удивлялся, но сильно не возражал.

Солнце на небе светило – всегда само. Мысли бродили крамольные в голове. Ведьме волшебник с очками чуть-чуть помог. Слон деликатно булыжник топтал левей.

Было ли, не было, кто разберёт теперь. Может, и не было. Гугл, увы, молчит.

Ведьма с волшебником делают общей дверь в общей квартире. В кармане звенят ключи, шастают пикси, агукают поезда. Правда, вернулись бы маги в реальный мир, только у них в кладовой завелась звезда.

Как о звезде не заботиться, чёрт возьми?

Стол-самолёт

К Тёме ночами в окошко приходит дрёма. Манная каша невкусная и густая.

Тёма – ребёнок с фантазией неуёмной. Твёрдо уверен: столы иногда летают. И на столах по-турецки сидят мальчишки. Два или три, хотя, может быть, даже много. Тёма прочёл заклинание в древней книжке.

Брат отругал – это физика. И не трогай. Как же

не трогать, когда невозможно надо. Брата – понять и простить, без того замотан. Он подарил ему крышку от лимонада и обещал отвести его к бегемотам. Так и сказал – отведу в зоопарк, не кисни.

Радостно, громко захлопал Артём в ладоши.

Тёма не знает по сути о взрослой жизни. Взрослая жизнь – ничего про Артёма тоже. Он собирал вчера сумку, на всякий случай. Чай, бутерброды, оставил записку маме. Веер стащил – если будут внезапно тучи и помешают открывшейся панораме.

Дед-домовой вылезает, кряхтя, из шкафа: я же просил не будить до весны. Оглохли? Дед-домовой бородёнкой похож на графа, взглядом на принца, но в целом ворчун и рохля.

Спал домовёнок. Во сне поливал розалий, мудрые рыбы молчали в пруду, бликуя.

Видит – Артём нарезает круги по залу. Стол оказался упорным, ну ни в какую.

Дёргает носом Артём, как пугливый кролик, жалкий и маленький – не человек, а кочка.

Дед-домовой как-то в воздухе держит столик: рано мальцу чудеса прекращать, и точка. Скучные взрослые любят себе подобных. Взрослых боятся жуки, пауки и змеи. Если ковры-самолёты летать способны, значит, столы-самолёты давно умеют.

* * *

Вырос Артём. Стал пузатым, седым, успешным. Видел вчера, когда другу звонил по делу, –

вылетел стол из налоговой. И конечно, очень весёлая тётя на нём сидела.

Сыпались с неба задания с грифом «важно». В странных диковинных птиц превращались папки.

Около серверной, смехом шурша бумажным, офисный дух до сих пор потирает лапки.

Персефона

Ну здравствуй, дорогая Персефона. Пишу тебе, конечно, на бегу. Уехала опять без телефона. Я даже дозвониться не могу. К чему скрывать и что это изменит – скучаю, загрустил, гоню волну. Спасибо, что оставила пельмени. Надеюсь, пару суток протяну. Я обещал подстричься – и подстригся. У нимфы гидру обыграл в лото. По вечерам хожу на берег Стикса. Почти запачкал белое пальто. Я бесполезен. Чувствую, родная. Пожалуйста, не слушай всех подряд. Подруги говорили – я же знаю – у Персефоны дома сущий ад. А мы его придумывали сами, обои выбирали, гардероб. Возьми меня, хоть на недельку, к маме, заваривать ромашку от хвороб, скучать, плести браслеты в стиле «бохо», сидеть с тобой, обнявшись, у огня.

Жена, пойми, мне очень-очень плохо. Полгода – слишком долго для меня. Чем дальше в лес – тем в теле меньше веса. Я слышал, что снаружи, на земле, у них опять бои во славу Зевса, им надо превозмочь и одолеть. За спинами несут века кочевья. Эпохи на параграфы дробят.