Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

закваску – повеление, императив, призыв к действию. Чтобы быть новым тестом – цель, к которой должно стремиться. Но вдруг, посреди этого призыва к деланию, прорывается утверждение ошеломляющее в своей парадоксальности: так как вы безквасны – καθώς ἐστε ἄζυμοι. Не "будете безквасны", не "должны стать безквасны", но есте – настоящее время изъявительного наклонения, указывающее на текущую реальность, на уже существующий факт, на данность, которая не зависит от исполнения предшествующего повеления. Как это понять? Как можно одновременно призывать очиститься и утверждать, что они уже чисты? Разве не должно очищение предшествовать чистоте, а не следовать за ней? Разве не логика требует, чтобы сначала было действие, а потом состояние, а не наоборот?

Читатель, воспитанный в традиции синергистского богословия, останавливается перед этим текстом в недоумении, подобно путнику, наткнувшемуся на дорожный знак, указывающий одновременно в противоположных направлениях. Его разум, приученный мыслить категориями причины и следствия, делания и достижения, усилия и результата, не находит способа согласовать эти два утверждения. И вот тут на помощь приходят традиционные комментаторы с их излюбленным методом спасения текста через его опустошение. Златоуст провозглашает с характерной для него риторической уверенностью: "Выражение 'якоже есте безквасни' означает не то, чтобы они все были чисты, но что им всем должно быть такими". Толковая Библия Лопухина вторит ему с академической солидностью: "Христианская община – она будет похожа на то пресное тесто, из которого пекся хлеб для пасхи и недели опресноков. Так как вы безквасны, т.е. они в идее, как члены тела Христова, совершенно чисты. Эту идейную чистоту они должны превратить в действительность". Здесь обнажается вся немощь традиционного толкования: столкнувшись с текстом, который взрывает привычные схемы, комментаторы прибегают к спасительному слову "идея" – тому волшебному зелью, которым можно превратить любую онтологическую реальность в эфемерный призрак, любой факт в потенциал, любую данность в задачу. "В идее они чисты" – это означает, что на самом деле они нечисты; "должны превратить в действительность" – это значит, что действительности пока нет, есть лишь план, проект, намерение, которое может быть реализовано или не реализовано в зависимости от человеческих усилий.

Но это ложь – не частичная, не случайная, но принципиальная, систематическая, вытекающая из неспособности или нежелания признать ту онтологическую революцию, которую произвела жертва Христова в самой структуре человеческого бытия. Ибо греческий текст не оставляет места для таких манипуляций: ἐστε – вы есть, настоящее время, изъявительное наклонение, второе лицо множественного числа. Не "будете", не "должны быть", не "в идее являетесь", но есть – сейчас, в настоящий момент, в онтологической реальности, а не в платоновском мире идей. И причина этого состояния указана с кристальной ясностью: ибо Пасха наша, Христос, заклан за нас – καὶ γὰρ τὸ πάσχα ἡμῶν ἐτύθη Χριστός. Христос заклан – аорист, указывающий на совершённое в прошлом действие, имеющее решающие последствия для настоящего. Не "будет заклан", не "закалается ежедневно на католических алтарях", но заклан – однажды, окончательно, всецело достаточно. И в этом закалании, в этой единократной жертве Голгофы совершилось нечто такое с верующими, что они стали безквасны не в идее, не в потенциале, не в будущем, но уже, здесь, сейчас, в той онтологической реальности, которая предшествует всякому делаию и не зависит от него. Неужели апостол Павел – платонист, говорящий о какой-то идее спасённого человека, которого нет в онтологической реальности, который существует лишь в божественном замысле или в человеческом воображении? Неужели тот самый Павел, который написал коринфянам несколькими главами ранее "вы омылись, но освятились, но оправдались" (1 Кор. 6:11) – все три глагола в аористе, завершённое действие, – вдруг начинает говорить о каком-то идеальном состоянии, не имеющем реального бытия? Нет – здесь открывается то самое различение, которое является ключом к разгадке всех подобных парадоксов Писания: различение между духом и душой, между πνεῦμα и ψυχή, между тем, что уже совершено Христом, и тем, что ещё осуществляется Духом в процессе освящения. Коринфяне безквасны в своём духе – там, где произошло рождение свыше, где совершился союз с Господом, где воссияла слава Божия, там реальность безквасности не теория, но факт, не надежда, но обладание, не цель, но основание. Но их душа – их ум, эмоции, воля, привычки, шаблоны мышления – ещё наполнена старой закваской греха, ещё работает по ветхим программам, ещё производит плоды падшего естества. И потому повеление "очистите старую закваску" обращено не к духу – он уже чист, безквасен, свят по определению, – но к душе, которая призвана привести своё состояние в соответствие с уже существующей реальностью духа.

Та же самая структура двойственного императива – утверждение о том, что уже есть, соединённое с повелением стать тем, что ты есть, – пронизывает весь Новый Завет подобно золотой нити, вплетённой в ткань откровения. Иоанн пишет с парадоксальностью, граничащей с противоречием: "Всякий, рождённый от Бога, не делает греха, потому что семя Его пребывает в нём; и он не может грешить, потому что рождён от Бога" (1 Ин. 3:9). Рождённый от Бога не грешит, не может грешить – настоящее время, абсолютное утверждение, не знающее исключений. Но тот же Иоанн несколькими главами ранее провозгласил: "Если говорим, что не имеем греха, – обманываем самих себя, и истины нет в нас" (1 Ин. 1:8). Как согласовать эти два утверждения без того чтобы не обвинить апостола либо в логической несостоятельности, либо в богословской шизофрении?

"Ибо кто познал ум Господень, чтобы мог судить его? А мы имеем ум Христов" (1 Кор. 2:16)

Νοῦν Χριστοῦ ἔχομεν – мы имеем ум Христов, настоящее время, глагол обладания, указывающий не на процесс приобретения, но на факт владения. Не "будем иметь, если возрастём в святости", не "получим, если усердно помолимся", но имеем – здесь, сейчас, в этот самый момент. Словно драгоценность, уже положенная в сокровищницу духа, словно семя, уже посаженное в почву внутреннего человека, словно печать, уже наложенная на документ нашей новой идентичности.

Но что есть ум Христов? Это не интеллектуальная категория, не сумма богословских знаний, не набор правильных мнений о Боге. Νοῦς в библейской антропологии – это центр сознания, орган восприятия реальности, способность различения истинного и ложного, святого и профанного, вечного и временного. Иметь ум Христов означает смотреть на мироздание глазами Воплощённого Слова, мыслить категориями Того, Кто есть Истина, воспринимать реальность так, как её воспринимает Сам Бог.

И где обитает этот ум? Не в душе – ψυχή, которая всё ещё колеблется между старыми шаблонами мышления и новыми откровениями благодати. Душевный человек, ψυχικὸς ἄνθρωπος, не принимает того, что от Духа