Гогенцоллерны. Рождение великой державы. От Тридцатилетней войны до Фридриха Великого - Отто Хинце

Рейнская кампания 1734 года стала, таким образом, первым военным походом, в котором принял участие молодой Фридрих. Однако лавров она никому не принесла: австрийский главнокомандующий, принц Евгений Савойский, был уже стар и не хотел рисковать. 3 октября 1735 года в Вене был подписан прелиминарный мирный договор. Австрийцы согласились на то, что Станиславу Лещинскому достанется Лотарингия, которая после его смерти перейдет Франции, а также теряли Неаполь и Сицилию, где теперь должны были править Бурбоны. Конечно, французы согласились признать Августа III польским королем, но это было выгодно скорее Петербургу, чем Вене. Для Карла VI главным было то, что Франция признала Прагматическую санкцию. В 1738 году был заключен окончательный мир, от которого Пруссия не выиграла ровным счетом ничего.

Одновременно с этим конфликтом Австрия была вовлечена в войну с Османской империей 1736–1739 годов, которая также завершилась бесславно для Вены. Зекендорф просил Фридриха Вильгельма I отправить на театр военных действий прусский контингент. Король наотрез отказался, но предложил другую сделку: заплатить императору 1 миллион 200 тысяч талеров в обмен на четкое признание своих прав на Берг. Однако усиление влияния Гогенцоллернов на Рейне было совершенно не в интересах Габсбургов; в этом с ними были солидарны и французы, и голландцы. В феврале 1738 года Австрия, Франция, Англия и Нидерланды направили в Берлин идентичные ноты, требуя передать Юлих и Берг под временное управление Пфальц-Зульбахской династии до окончательного урегулирования вопроса. В реальности это означало бы для Берлина полный отказ от своих притязаний.

Ярость Фридриха Вильгельма I была безграничной. И направлена она оказалась в первую очередь на неверного союзника — императора. Король к тому моменту уже был тяжело больным человеком, которого дипломатическое поражение подкосило окончательно. Он возложил все свои надежды на сына, командовавшего полком в Руппине: «Вот тот, кто отомстит за меня».

Пруссия отклонила требование держав, и на этом переговоры завершились. Фридрих Вильгельм I окончательно отвернулся от союза с Веной и вступил в тайные переговоры с французами. Руководитель французской внешней политики, кардинал Флери, был готов признать по крайней мере часть прав Берлина на спорное наследство, и это признание было закреплено в тайном договоре от 5 апреля 1739 года. Французы имели все основания держать это соглашение в глубоком секрете, поскольку тремя месяцами ранее в таком же тайном договоре пообещали императору ровно то же самое. Союз с Парижем не имел, таким образом, никакой ценности для Пруссии; это была последняя дипломатическая неудача Фридриха Вильгельма I.

В общем и целом внешняя политика не была сильной стороной короля. У него были в достатке жажда власти, честолюбие и политическая принципиальность; он создал мощный инструмент для дальнейшего восхождения Пруссии в виде сильной армии. Однако пожать плоды своих усилий ему не было суждено. Можно сказать, что по своей природе он был слишком прям и честен для дипломатических игр. Его открытость и чистосердечие не раз делали его жертвой интриг; оказавшись в очередной раз обманутым, он начинал проявлять недоверие там, где этого не стоило бы делать. После смерти Ильзена у короля не было значимого советника во внешнеполитических вопросах. Не хватало у него и смелости для того, чтобы делать рискованные шаги, характерные для его наследника. Он стремился согласовывать свои политические меры с совестью христианина; и он глубоко терзался, когда сочетать одно с другим оказывалось невозможным. Период его правления был относительно мирным, хотя порой ему стоило немалых усилий удерживать шпагу в ножнах. Он хотел пользоваться авторитетом в мире, и одним из его любимых выражений было: «Я не потерплю афронта!» В другой ситуации король заявил: «Я хочу сидеть спокойно, если меня оставляют в покое — но тех, кто меня кусает, я укушу в ответ». Впрочем, эти заявления не должны вводить нас в заблуждение; за сильными словами не всегда следовали столь же сильные дела.

Фридрих Вильгельм I понимал, что прежде чем демонстрировать мощь на международной арене, нужно заложить ее основу внутри страны. Своей главной задачей он с самого начала считал реформы, которые позволяли укрепить экономику и создать сильную армию. Любые внешнеполитические осложнения могли только затруднить этот процесс реформирования. Безусловно, избегая конфликтов, король порой заходил дальше, чем того требовали интересы Пруссии. Его государство в итоге не пользовалось большим уважением; в Империи с насмешкой говорили, что «пруссаки не стреляют». И все же это сосредоточение на внутренних задачах играло великую историческую роль, не всегда по достоинству оцененную потомками.

Фридрих Вильгельм I был создателем прусской административной системы с ее строгой дисциплиной и ориентацией на поддержание военной мощи. Его чувство долга, реализм, стремление строить надежные и долговечные структуры, презрение к внешнему блеску оказали огромное влияние на созданный им государственный механизм. Именно к нему восходит старый прусский принцип — каждый должен напрячь все свои силы, чтобы выполнить долг.

Фридрих Вильгельм I все еще оставался имперским князем. Не доверяя австрийскому двору, он испытывал почтение к императору и Империи. Более того, он считал, что без них обойтись невозможно. «Нужна голова! — писал он в 1728 году. — Однако кто должен быть головой? Я? Но ни Саксония, ни Ганновер, ни Бавария этого не потерпят. Саксонцы? Но я скорее позволю сжечь свою страну. Ганновер? Но лучше пусть меня разрубят на куски, чем я буду терпеть над собой англичанина». Вывод — лучше оставить все по-старому и не пытаться подорвать положение Габсбургов. И Фридрих Вильгельм I сохранил бы верность императорскому двору до конца, если бы это хоть как-то сочеталось с прусскими интересами.

Фридрих Вильгельм I был верен Империи, но не немецкой национальной идее. В этом плане его можно назвать партикуляристом, пруссаком до мозга костей. В то же время по сути своей он был немцем — по характеру, мировосприятию, семейному укладу. Французская мода, правившая бал при многих немецких дворах, обошла Берлин стороной. Семейная жизнь короля была безупречна. Он был убежден, что Господь относится к Пруссии с особым расположением потому, что ее правители уже на протяжении многих поколений подряд живут по евангельским заповедям. Оперы, балы и маскарады он считал проделками дьявола и не собирался их терпеть в своей стране. «Молись и работай» — таким было его кальвинистское кредо. Его внешняя политика также находилась под влиянием религиозного фактора, в чем-то напоминая политику протестантских князей эпохи Реформации.

Конечно, Фридрих Вильгельм I не был чужд и простых радостей жизни. Он любил посидеть с кружкой пива или трубкой за дружеской беседой с приближенными. Он не понимал ни искусств, ни наук, его язык был простым и грубым. Философию он считал бессмысленной тратой времени. Когда выдающийся философ Христиан Вольф, преподававший