Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

class="p1">Мы поднялись наверх, в комнату Черкасова. Там было безопасно, никто не подслушает. Алеша выложил из корзинки грибы, а потом достал тряпку. Грязную, промасленную, но в складках — странный блеск.

— Я на той поляне, где в прошлый раз кисет нашел, свежее кострище обнаружил, — сказал он. — И там, под золой, вот это лежало. И еще бумажка какая-то.

Он протянул обрывок бумаги: часть накладной с цифрами и непонятными пометками.

Черкасов взял тряпку, долго рассматривал на свет, тер пальцем, нюхал. Потом развернул бумажку, вгляделся в цифры.

— Золотая пыль, — сказал он тихо, но в голосе звенел восторг. — Остатки после пересыпки. И бумага… это фрагмент заводской накладной. Здесь указаны даты. Алексей, ты… ты гений.

— Значит, это и есть то самое место, — сказала я, разглядывая находки. — Тайный перевалочный пункт. Они там перекладывают золото из заводских ящиков в другую тару.

Черкасов перевел взгляд с меня на Алешу и обратно. Покачал головой.

— Мария Петровна, вы и ваши дети… Таких помощников днем с огнем не сыщешь.

Алеша расправил плечи, покраснел от гордости, но спросил:

— Я еще пойду. Может, еще что найду?

Черкасов сразу стал серьезным:

— Нет, Алексей. Теперь туда нельзя. Там может быть опасно.

Алеша кивнул, но я видела, как в его глазах мелькнуло разочарование. Черкасов заметил это, помолчал и добавил:

— Но показать это место мне придется. Одному мне его не найти. Сходим вместе, один только раз, прямо сейчас. Укажешь и все. А дальше в лес ни ногой. Понял?

Алеша встрепенулся, закивал, но тут же посмотрел на меня: разрешит ли мама?

Я погладила его по голове, перевела взгляд на Черкасова. Тот смотрел выжидающе.

— Григорий Васильевич, вы уж проследите, чтоб без глупостей, — сказала я. — А ты, полководец, слушайся. И запомни: один раз показать и все. А потом… вон лучше на рыбалку с дядей Иваном сходи. Тоже дело полезное.

Алеша расплылся в улыбке:

— Хорошо, мама! Я мигом, только покажу и сразу назад!

Черкасов кивнул, поднялся:

— Жди меня внизу, Алексей. Сейчас переоденусь и пойдем.

— Иди вниз, поешь пока, — добавила я. — Танюшка, небось, заскучала без тебя.

Он убежал, а я осталась стоять у окна, глядя на залитый солнцем двор. Внизу Иван наконец отошел от столбняка и возился с кистями. Груня вернулась к работе. Федька с ведром к колодцу пробежал.

Все как всегда. Жизнь идет.

— Послезавтра, — сказал Черкасов, подходя к окну. — Если они придерживаются графика, в четверг будет передача.

— Вы справитесь? — спросила я, не оборачиваясь.

— Должен, — ответил он. — Ради вас… ради всех вас.

Я обернулась. Он стоял совсем рядом, и в глазах его было что-то такое, отчего сердце мое пропустило удар. Не от страха, как тогда при виде Рогожина. От другого. Теплого.

— Мария Петровна, — сказал он тихо. — Вы удивительная женщина.

Я усмехнулась, чтобы скрыть смущение:

— А вы, Григорий Васильевич, еще более удивительный следователь. Идемте вниз. Ульяна Потаповна, небось, с обедом заждалась. А после в лес.

Он улыбнулся и пропустил меня вперед.

А в голове уже крутилось: послезавтра. Если все получится, Рогожин сядет, вексель аннулируют, мы свободны. Если нет… Тогда будем драться дальше. Но теперь я знала, что могу. И не только я, вся наша маленькая армия. Федька, Алеша, Иван, Груня, Ульяна… И Черкасов.

Мы справимся. Должны справиться.

Глава 17 Долгий день

Глава 17 Долгий день

Утро встретило меня серым, тяжелым небом. Низкие тучи ползли над лесом, воздух стоял влажный, липкий: быть грозе к вечеру. Роса на траве блестела, но свет был какой-то неживой, призрачный. А у меня сердце уже колотилось где-то в горле.

Я вышла на крыльцо и сразу увидела его. Черкасов стоял у конюшни, одетый не в свой обычный сюртук, а во что-то простое, темное, неброское. Рядом с ним двое: одного я узнала — урядник Петров из Крутогорска, мужик надежный, не из рогожинских. Второй — незнакомый, в крестьянской одежде, но взгляд цепкий, профессиональный. Из города, видно.

Черкасов, заслышав шаги, обернулся. Подошел к крыльцу, остановился внизу, глядя на меня снизу вверх. И в глазах его та самая теплота, от которой у меня внутри все переворачивалось.

— Мария Петровна, — сказал он тихо, чтоб никто лишний не услышал. — Мы уходим. К вечеру, надеюсь, все закончится. Если сложится, завтра у нас будет праздник.

Я кивнула. Очень хотелось спросить: «А если не сложится?» Но я сдержалась. Только сказала:

— Возвращайтесь, Григорий Васильевич. Целым.

Он улыбнулся уголками губ — так, как умел только он — и пошел к воротам, где его уже ждали.

Алеша выскочил на крыльцо, когда те трое уже скрылись за поворотом.

— Мама! А я? — глаза горят, руки в кулаки сжаты. — Я же место знаю! Я провести могу!

Я положила руку ему на плечо, заставила остановиться.

— Нет, сынок. Григорий Васильевич уже знает, куда идти. Ты вчера свое дело сделал. И помнишь уговор? В лес ни ногой. Даже за грибами. Пока все не кончится.

Он хотел возразить. Я видела, как в сыне боролись обида и понимание. Но понимание победило.

— Я понял, мама, — вздохнул тяжело. — А что мне делать-то?

Я чуть смягчилась, погладила по стриженой макушке.

— А вот что: иди к Федьке в конюшню. Помоги ему с лошадьми, с Ветерком заодно поучись управляться. Дело мужское, нужное. И… присмотри за ним. Мало ли что.

Алеша расправил плечи. Ему доверили важное дело. Это было видно по тому, как он сразу подобрался, как побежал к конюшне, где уже гремел ведрами Федька.

А я осталась на крыльце. Смотрела на дорогу. И думала: «Господи, сохрани его».

День тянулся томительно медленно.

Солнце так и не пробилось сквозь низкие свинцовые тучи, но двор все равно наполнился привычными звуками: мычала корова, кудахтали куры, скрипел колодезный журавль.

Федька с Алешей возились в конюшне, то и дело оттуда доносилось фырканье Ветерка и мальчишечьи голоса. Груня развешивала белье, пока дождь не хлынул, напевала что-то себе под нос. Танюшка крутилась рядом, помогала: подметала коврики, разложенные на траве.

А у меня руки дрожали. Я зашла на кухню, надо было чем-то себя занять, иначе б с ума сошла от этой тишины, от этого ожидания.

Ульяна Потаповна стояла у печи, мешала в чугунке. Оглянулась на меня,