Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

меня будто толкнуло что-то. Я спустилась на кухню, налила в кувшин свежей воды: самой чистой, из колодца. Завернула в салфетку кусок пирога да картошки отварной.

Поднялась обратно, поставила все на столик у кровати. Постояла, оглядела: нет ли чего еще? Воды достаточно, еда под салфеткой не засохнет. И вышла, прикрыв дверь.

Сама не знала, зачем это делаю. Просто… просто хотелось, чтоб, когда он вернется, его ждало хоть что-то. Кроме темноты и пустоты.

А ночью… Ночью я вглядывалась в темноту. Час проходил за часом, а я все сидела. И когда в ночной тишине раздался стук копыт и скрип рессор, я подскочила так, что сердце, кажется, в горле оказалось.

Выбежала на крыльцо. Он подходил: усталый, осунувшийся, но живой. Целый. Остановился внизу, посмотрел на меня снизу вверх и сказал:

— Все кончено, Мария Петровна. Рогожин арестован. Золото и черные книги у нас. Вексель ваш теперь… к делу приурочен.

И в тот момент во мне будто две души заговорили.

Одна — моя, Евгении, та, что прожила долгую жизнь в другом мире, — ликовала: «Свободны! Свободны! Он жив! Все позади!»

А другая — Марии, той, чье тело я заняла, — робела, отводила глаза и шептала: «Господи, прости мне эту радость… Михаил всего несколько месяцев как… А я… я так рада его видеть, что дышать больно».

Я только и смогла выдохнуть:

— Живы… Все живы… Спасибо вам, Григорий Васильевич.

Он кивнул, пожелал спокойной ночи и ушел к себе. А я поднялась наверх, упала на кровать и пролежала до первых петухов, глядя в потолок и прокручивая в голове каждое его слово, каждый взгляд…

— Мария Петровна! — голос Груни выдернул меня из воспоминаний. — Вы чего стоите как сонная? Танюшку-то в дом несите, простудите!

Я очнулась, глянула на дочку: и правда, босая, хоть и на руках у меня. Занесла ее в дом, уложила обратно в кровать, пусть поспит еще, малявка.

А сама пошла в трапезную, стол накрывать к завтраку.

Только разложила ложки-миски, как дверь скрипнула.

Я подняла голову и замерла.

Черкасов стоял на пороге. Умытый, посвежевший, волосы мокрые: видно, только что с умывальником управлялся. А в руках — пустой кувшин и пустая тарелка.

Тот самый кувшин. Та самая тарелка.

Он подошел к столу, поставил все это передо мной. Посмотрел долго, тепло, так, что у меня сердце пропустило удар.

— Мария Петровна… — сказал тихо. — Спасибо. За воду, за еду. Не ожидал. Вернулся ночью, захожу к себе, а там… как дома. Спасибо.

Я отвела глаза, потому что щеки загорелись огнем. Сделала вид, что поправляю скатерть.

— Пустое, Григорий Васильевич. Вы свое дело сделали, вам силы нужны. Садитесь завтракать.

Он сел, принялся за еду. А я стояла рядом, будто ждала чего-то. Молчали. Но молчание было не тягостным, а теплым, уютным, как у печки в мороз.

Черкасов отодвинул тарелку, вытер губы. Посмотрел на меня серьезно:

— Мне сегодня в город ехать. Дела… бумаги оформлять, показания записывать. Рогожин под стражей, но работу никто не отменял.

Я кивнула. А внутри холодок: уедет и не вернется? А если…

— Я вернусь, Мария Петровна, — сказал он, будто мысли прочитал. — Как только суд пройдет, сразу приеду. Привезу вам весточку официальную про вексель. Чтобы вы своими глазами увидели: он больше не действует.

Я подняла на него глаза. И не смогла спрятать то, что в них было. Благодарность. Надежда. И что-то еще, о чем я боялась даже думать.

— Спасибо вам, Григорий Васильевич, — сказала тихо. — За все. И… берегите себя.

— Вы тоже, — ответил он. — И детей берегите. А Старый Ям… он теперь заживет по-новому. Я знаю.

Черкасов уехал на Орлике. Я стояла на крыльце, смотрела, как пыль оседает за воротами.

Постояла еще минуту, потом решительно развернулась, хлопнула в ладоши:

— Так, народ! Работаем! Груня, проследи, чтоб в горницах все блестело. Ульяна Потаповна, что у нас на кухне к обеду? Чтобы не ударить в грязь лицом. Иван, пройдись по двору, глянь, где что подправить надо, чтоб все ладненько было. Алеша — на огород, как там наша рассада, да на речку за рыбой свежей. Федька — к Ветерку, чтобы конь у нас был отменный да гостей ждем. Встречать надо!

Все разбежались по делам. А я зашла в трапезную, оглядела столы, чистые скатерти, лавки, на которых будет сидеть вольный народ.

Улыбнулась.

Свобода — это когда есть что поднимать. И есть ради кого.

А он… он обещал вернуться. Значит, вернется.

Глава 20 Вольный воздух

Глава 20 Вольный воздух

Месяц прошел. Ровно месяц с того утра, когда Черкасов уехал, обещая вернуться с «весточкой». И ни слуху от него, ни духу. Семен, правда, новости таскает, но толку с них…

Сидела я утром на скамеечке, доила корову, и прикидывала в уме наши дела. Бухгалтер во мне, Евгения Сергеевна, спасибо ей, никуда не делась, даже с руками по локоть в парном молоке.

Значит, так. Выручка за месяц вышла… я мысленно сложила, перемножила, вычла расходы на некоторые продукты да новые доски. Сумма выходила приличная. Да еще те деньги, что Михаил припрятал в леднике: я их почти не трогала, только самую малость на материалы. Иван тогда на эти деньги в город ездил. Так что в тайнике основная сумма целехонька.

Если б даже вексель и не аннулировали, у нас теперь было чем расплатиться, чтоб Рогожина отвадить, пока суд да дело.

Я вспомнила, как в конце первой недели собрала всех и сказала: мол, выручка пошла, могу жалованье выплатить за труды. Ульяна Потаповна тогда как фыркнет:

— Какое там жалованье, Мария Петровна? Мы за свой дом воюем, аль не видите? Потом сочтемся, коли выдюжим.

Груня закивала, глазками засверкала:

— Истинно, Мария Петровна! Не чужие мы. Работаем за харчи, как и раньше. А выручку в оборот, чтоб двор поднять.

Иван только буркнул: «Ага», и кивнул, а Федька покраснел, замялся, но тоже кивнул, мол, я с вами.

У меня тогда аж ком в горле встал. Вот они, мои соратники. Не просто работники, а семья. Теперь уж точно никуда не денемся, вместе до конца.

Я отставила подойник, взяла полное ведро молока, отнесла в дом, в прохладные сени, где у нас всегда стояла чистая посуда. Перелила в крынки, прикрыла чистой тканью. Часть — Ульяне на кухню, для стряпни, часть — в