Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

Семен допил квас, поблагодарил и уехал. А я пошла наверх, проверить комнаты.

Все четыре комнаты для проезжающих были заняты. В одной ночевал купец из уезда, в другой — чиновник мелкий, в третьей — семья проезжая, муж с женой и дитём малым, в четвертой — два извозчика, те, что с обозом приехали. Груня управлялась со всем ловко, белье свежее постелила, воду в кувшины налила, полотенца чистые развесила.

А пятая комната, та, где жил Черкасов, пустовала.

Я толкнула дверь, вошла. Здесь Груня тоже убирала, каждую неделю проветривала, пыль вытирала. В комнате пахло свежестью, сухой мятой и… им. Не знаю, чем пахло от него, но запах этот здесь остался. Тонкий, неуловимый, мужской. Или мне казалось?

Я подошла к столу, провела рукой по гладкой столешнице. Чисто. Пусто. Только стул стоит у стола, да кровать заправлена домотканым покрывалом.

Села на краешек кровати, вздохнула. Дура ты, Мария. Чего ждешь? Приедет — хорошо. Не приедет — значит, не судьба. Работай, дом поднимай, детей расти. Он дело свое сделал, долг перед тобой исполнил. Больше ничего не должен.

А сердце не слушалось. Ныло и ждало.

Я встряхнулась, встала и пошла вниз. Работы полно, некогда рассиживаться.

День пролетел незаметно. Гости приезжали, уезжали, обедали, ужинали, благодарили. Ульяна сделала свекольник. Гости оценили, просили добавки. Кабачковые оладьи разошлись на ура, творожную запеканку смели подчистую.

Я даже шарлотку успела сделать, пока Ульяна возилась с кабачками. Яблоки в саду налились, и мы с Танюшкой нарвали целое ведро. Пирог вышел пышный, румяный, я посыпала его сахарной пудрой (сама истолкла сахар в ступке) — гости ахнули.

К вечеру я вымоталась так, что руки дрожали. Сидела на крыльце, смотрела на закат и ни о чем не думала. Просто отдыхала. Рядом пристроилась Танюшка, прижалась к боку, засопела. Федька возился в конюшне, оттуда доносилось фырканье лошадей, а Алеша после обеда с Иваном на реку ушел, рыбу ловить. Давно уж, скоро должны вернуться.

И вдруг…

Уже в сумерках, когда тракт обычно затихает, — цокот копыт. Скрип рессор. Поздно так кто-то едет…

Сердце ухнуло вниз. Я замерла, вглядываясь в сторону ворот. Танюшка заворочалась у меня на коленях, засопела.

— Груня, — позвала я негромко. — Забери-ка Танюшку, спать пора.

Груня тут же вынырнула из сеней, подхватила сонную девочку на руки.

— Пойдем, маленькая, пойдем, — зашептала она, унося ее в дом.

А я осталась на крыльце. Смотрела на ворота.

Экипаж въехал во двор, остановился. Кучер спрыгнул с козел, открыл дверцу. В сгустившихся сумерках я не могла разглядеть, кто вышел, только темный силуэт, высокий, прямой. Человек направился к крыльцу.

Сердце колотилось где-то в горле. Я вцепилась в перила, боясь дышать.

Он поднялся на крыльцо, шагнул в полосу света, падающего из раскрытой двери…

Глава 21 Возвращение

Глава 21 Возвращение

Он шагнул в полосу света, падающего из раскрытой двери, и время, кажется, остановилось.

Черкасов.

В том же темном сюртуке, с тем же кожаным портфелем. Только выглядел иначе, чем месяц назад. Осунулся. Под глазами тени, скулы заострились, будто он все эти дни забывал, что такое обед и ужин, и спал урывками, когда глаза уже сами закрывались.

Но глаза… В глазах его была та самая теплота, от которой у меня внутри все переворачивалось. Никуда она не делась за этот месяц. Даже ярче стала, что ли.

Я стояла, вцепившись в перила так, что костяшки побелели. Молчала. Слов не было. Только сердце колотилось где-то в горле, и казалось, он сейчас услышит этот стук, такой он громкий в ночной тишине.

Он улыбнулся уголками губ. Устало, но так… по-своему.

— Здравствуйте, Мария Петровна. Соскучился… по вашим щам.

Голос его был таким же ровным, спокойным, как и прежде, но в глубине глаз плескалось что-то такое, отчего у меня подкосились колени. Я сглотнула, заставила себя улыбнуться.

— Заходите, Григорий Васильевич. У нас сегодня зразы по-новому… — голос сорвался, пришлось откашляться. — Как вы там?

Он поднялся на крыльцо, остановился рядом. Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах дороги, лошадиного пота, табака и… его самого. Тот самый, неуловимый, что так и остался в его комнате после отъезда. Или мне только казалось?

— Все хорошо, — сказал он тихо, почти шепотом. — Суд закончен. Рогожин получил каторжные работы. А это… — он протянул мне бумагу с гербовой печатью, сложенную вчетверо, — … вам. Официальное заключение.

Я взяла бумагу дрожащими руками. Развернула. Строчки прыгали перед глазами, в неясном свете лампы из сеней я не могла их прочесть, только одно слово выхватила: «Недействительным».

Вексель признан недействительным.

Я перечитала еще раз. И еще. Вчиталась в каждую строчку, в каждую подпись, в каждую печать.

И только тогда до меня дошло.

Свободны.

Я свободна. Дети свободны. «Старый Ям» свободен. Никакого долга. Никакой кабалы. Никакого Рогожина.

Ноги подкосились. Я пошатнулась и схватилась за перила, потому что земля ушла из-под ног. Черкасов мгновенно подхватил меня под локоть, поддержал, придержал.

— Тише, Мария Петровна, — сказал он мягко. Так мягко, что у меня сердце сжалось.

Я подняла на него глаза. В них стояли слезы. Глупо, конечно, плакать от радости, взрослой бабе, хозяйке постоялого двора, матери двоих детей, но я не могла сдержаться. Они сами потекли, горячие, соленые, смывая весь этот месяц страха, весь этот месяц ожидания, всю эту бесконечную войну.

— Свободны… — прошептала я.

— Свободны, — подтвердил он.

Мы стояли так с минуту, глядя друг на друга. Я чувствовала тепло его руки через тонкую ткань рубахи, и от этого тепла внутри разливалось что-то большое, светлое, пугающее. То, о чем я боялась даже думать все эти долгие тридцать дней.

Потом он отпустил мой локоть, и я смогла вздохнуть.

— Пойдемте в дом, — сказала я, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Расскажете все.

Мы прошли в трапезную. Здесь горели свечи, пахло хлебом и сушеными травами, было тепло и уютно, как в печке. Я опустилась на лавку, Черкасов сел напротив, положил портфель рядом.

Из кухни высунулась Груня, увидела его, всплеснула руками и тут же скрылась обратно. Я слышала, как загремела заслонка, как зашумела вода в самоваре. Ульяна Потаповна тоже выглянула, крякнула довольно, окинула Черкасова хозяйским взглядом и, кажется, осталась довольна: живой, здоровый, приехал. И скрылась обратно