Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

— Имею, полное право. Я и есть суд, господин Рогожин. По особому поручению. Обыск санкционирован прокурором. Вам лучше не мешать.

Он аж поперхнулся. Захлопал ртом, как рыба на песке.

Я оглянулся на Петрова, кивнул. Тот вышел на крыльцо и через минуту вернулся с двумя мужиками: ночными сторожами с соседней улицы. Те крестились, косились на Рогожина, но отказываться не посмели. А я уже махнул им:

— Обыскивайте.

Долго искать не пришлось. В подвале, в мешках из-под картошки, нашли золотой песок и слитки без клейма. В тайнике за иконой — черные книги. За иконой! Там все было: имена, даты, суммы. Кто, когда, сколько привез, кому передал.

— Господи… — выдохнул Петров, листая страницы. — Да тут полгорода…

— И не только города, — кивнул я.

В лавке, в подсобке, нашли оружие. Револьверы, ружья. Для охраны обозов? Я сомневался.

Он, как это увидел, сразу сник. Побагровел сначала, потом побелел. Пытался торговаться:

— Григорий Васильевич… по-соседски… Я ж не знал… Вы ж понимаете, дела…

— Понимаю, — кивнул я и надел на него наручники. — Поэтому вы и пойдете по этапу, Степан Игнатьевич.

Под конвоем его увели в острог. Петров еще долго кряхтел, оформлял бумаги, а я вышел на крыльцо, посмотрел на звезды и вдруг понял, что смертельно хочу спать. И еще, что смертельно хочу вернуться.

Туда. На постоялый двор. К ней.

Извозчика нанял на углу. Старик дремал на козлах, но за серебряный рубль проснулся и погнал лошадей так, что ветер свистел в ушах.

Въехал во двор уже ближе к утру. В окнах было темно, но на крыльце я разглядел силуэт. Она сидела на ступеньках, кутаясь в шаль, и смотрела на ворота.

Увидев меня, вскочила. Шаль упала с плеч, но она не заметила.

Я подошел. Остановился внизу, глядя на нее снизу вверх. Точно так же, как утром, когда уходил. Только теперь все было по-другому.

— Все кончено, Мария Петровна, — сказал я коротко, почти по-военному. — Рогожин арестован. Золото и черные книги у нас. Вексель ваш теперь… будет приобщен к делу.

Она молчала. Смотрела на меня недоверчиво, будто боялась поверить.

А потом плечи ее опустились, будто гора свалилась. Она прикрыла глаза рукой: то ли от слабости, то ли чтобы слезы спрятать.

— Живы… — прошептала она. — Все живы… Спасибо вам, Григорий Васильевич.

Я смотрел на нее. Видел, как она осунулась за этот день, как дрожат руки, как темные круги залегли под глазами. И вдруг до жути захотелось сделать шаг, обнять, утешить, сказать, что все страхи позади.

Но я сдержался.

Она — вдова. Траур. Приличия. Я не имею права.

Я отступил на шаг, спрятал руки за спину. Сказал тихо, с той самой теплотой, что прорывалась у меня только с ней:

— Идите спать, Мария Петровна. Завтра будет новый день. Все позади.

Она кивнула. Посмотрела на меня долгим взглядом: благодарным, теплым и… каким-то еще. От этого взгляда у меня сердце пропустило удар.

Потом развернулась и ушла в дом, плотнее закутываясь в шаль.

А я остался один на темном дворе. Смотрел на звезды, слушал тишину и думал.

Дело закрыто. Рогожин сядет. Она свободна. Можно уезжать, докладывать начальству, получать новое назначение. Но почему-то нет сил даже думать о том, чтобы покинуть этот двор. Эти стены. Этих детей. И ее…

Но я не имею права. Пока не имею. А может, и не в трауре дело. Может, я просто боюсь, что она не посмотрит на меня так больше никогда.

Ладно. Время покажет.

Я вздохнул и пошел в дом. Завтра будет новый день.

Глава 19 Утро после победы

Глава 19 Утро после победы

Первые петухи продрали глотки, когда за окном еще было темно. Я открыла глаза и поняла: не спала. Всю ночь пролежала, глядя в потолок, слушая, как скрипит половицами дом, как где-то ухает сова в лесу, как стучит мое собственное сердце.

Встала. Накинула платок поверх рубахи, сунула ноги в чуни и поплелась во двор. Хозяйство не ждет, даже если ночью рухнул твой главный враг и ты до сих пор не веришь, что это правда.

Корова мычала нетерпеливо, била хвостом по бокам. Я присела на низкую скамеечку, пристроила подойник, и руки сами заскользили по вымени: доить, доить, чтоб молоко текло ровно, чтоб не расплескать ни капли. А мысли — не здесь. Мысли там, в доме, в комнате наверху, где спит человек, который прошлой ночью стоял передо мной на крыльце и говорил: «Все кончено».

Курам сыпанула зерна, проверила поилки. Заглянула в конюшню: Ветерок ткнулся мордой в плечо, фыркнул, попросил угощения. Я потрепала его по холке, а сама думала: увидел ли он? Понял ли?

Солнце только-только начинало золотить верхушки деревьев, когда из-за конюшни показались Алеша с Федькой. Оба сонные, но уже при деле: Федька тащил ведро с водой, Алеша — охапку сена для Ветерка.

Увидев меня, Алеша бросил сено и подбежал. Глаза серьезные, почти взрослые.

— Мама, а Григорий Васильевич… он…

Я присела перед ним на корточки, взяла за плечи. Вспомнила, как вчера ночью сердце уходило в пятки от выстрелов в лесу, как я считала минуты, как выскочила на крыльцо, когда услышала стук копыт.

— Живой, сынок, — сказала я и улыбнулась. — Все живы. Он их поймал. Всех до одного.

Алеша расплылся в улыбке, но тут же снова стал серьезным:

— Я знал. Я верил.

Федька подошел, молча кивнул, но в глазах такое облегчение, будто гора с плеч. И пошел дальше по своим делам, только ведро забулькало.

Тут и Танюшка выползла на крыльцо: заспанная, в длинной рубашонке, глаза кулачками трет. Увидела меня, засеменила босыми ногами по росистой траве.

— Мама, а дядя Гриша уже уехал?

Я подхватила ее на руки, прижала к себе, пахнущую сном и теплом.

— Нет, доченька. Спит еще. Пусть отдохнет. У него ночь тяжелая была.

Танюшка кивнула, ткнулась носом мне в шею и засопела, досыпая на руках.

А я стояла так, держа ее, и думала о вчерашнем.

О том, как ближе к вечеру, когда его еще не было, я зачем-то поднялась в его комнату. Просто зашла, огляделась. Кровать заправлена, на столе бумаги, в углу портфель кожаный. И вдруг