Дебют Тридцатилетней войны. Битва на Белой горе 8 ноября 1620 года - Юлиус Кребс

находился цвет баварского, австрийского, испанского, валлонского дворянства. Чувство религиозной общности побудило в этот тяжелый момент разбросанные по всей Европе католические земли отправить на Белую гору своих вдохновленных сынов. Вместе с ними сражались поляки и ирландцы, итальянцы и французы. Даже ставший впоследствии знаменитым французский философ Рене Декарт сражался под Прагой 8 ноября 1620 года.

В протестантском лагере мы видим нечто прямо противоположное. Лишь немногие аристократы подавали хороший пример самопожертвованием или готовностью переносить лишения. Даже богемские дворяне появлялись в лагере скорее для развлечения. Если служба становилась слишком тяжкой или погода слишком плохой, эти благородные «военные туристы» возвращались в Прагу. Здесь они отдыхали, развлекались и использовали свои связи при дворе для получения новых выгодных должностей в армии или гражданской администрации. Они боязливо прятали свои богатства. Когда потребовалось 7 ноября собрать 600 талеров для закупки лопат и заступов для строительства укреплений на Белой горе, высокопоставленным офицерам это показалось слишком большой суммой. Они заявляли, что 500 гульденов — максимум того, что у них есть. Позднее они оценивали нанесенный им в результате поражения ущерб в миллионы[83]. Господин фон Берка бежал 9 ноября из Праги столь поспешно, что оставил в своем доме 30 тысяч флоринов, которые стали добычей имперцев. Четыре года спустя он вместе с Руппой, Бубной и другими жил в Гамбурге практически как попрошайка; Ангальтский-младший подавал ему милостыню.

С чисто военной точки зрения битва на Белой горе менее интересна, чем многие другие сражения Тридцатилетней войны. В тактическом отношении она принадлежит прошлому; интересное решение князя Ангальтского — рассредоточить кавалерию между пехотными ротами — не принесло своих плодов из-за трусливого бегства богемских солдат. Конницу давно ставили на флангах, а четырехугольное построение еще Якоби фон Валльхаузен называл «фундаментом, или корнем, всех сражений». Битва не демонстрировала никаких новых тактических решений вроде тех, которые Густав Адольф использовал при Брейтенфельде. И в стратегическом отношении она не представляет собой ничего примечательного. Напрасно было бы искать здесь смелый обход (как при Витштоке), рискованные фланговые марши (как при Вимпфене) или полную смену фронта (как на второй день битвы при Янкау).

И все же сражение на Белой горе обладает своеобразной привлекательностью. Этим оно обязано не своему ходу, а своим огромным последствиям. Процитируем мнение Альбрехта фон Валленштейна, который писал, что это сражение «было славным не из-за атаки и боя, ибо в других боях теряли столько же народу, а из-за огромного выигрыша в виде королевства Богемия и присоединенных к нему земель». Сражение не стало, как считают некоторые историки, залогом сохранения созданной Фердинандом I австрийской монархии; если какая-либо битва и заслуживает такой характеристики, то это Нордлинген. Но сражение на Белой горе посеяло семена тех слез и крови, которые так обильно взошли в течение следующих тридцати лет. Богемская победа никогда не смогла бы поколебать устоит католической Церкви и политическое равновесие в Европе. Огромная мощь католических княжеств, Испании, императора, тогдашней Франции в союзе с лютеранской Саксонией была способна на новые усилия. Возможно, эти державы выставили бы в поле новые армии. Но острие реакционной Контрреформации оказалось бы сломлено, и она никогда не дошла бы до тех крайностей, которые имели место в 1620-е годы. Изолированное кальвинистское королевство в Богемии даже в том случае, если бы в борьбу активно вступили Англия или Уния, страдало бы от множества внутренних проблем и перед лицом превосходящих сил католиков пошло бы на серьезные уступки. Компромисс между государством и Церковью был бы возможен. Однако эту возможность устранила победа католиков на Белой горе, которую можно назвать национальным несчастьем не только для Богемии, но и для Германии.

Эта победа вырвала с корнями самостоятельность чешского народа, который столь многое сделал для прогресса европейской культуры. Она разорвала и без того непрочные узы, связывавшие между собой протестантские княжества, которые теперь поодиночке истекали кровью в безнадежной борьбе. Она открыла двери необузданной католической реакции, подобной которой в Германии больше не было. Она косвенно способствовала созданию военной диктатуры, которая уничтожила национальное благосостояние на века вперед. Она, наконец, вновь оживила мечту об испанской универсальной монархии, что повлекло за собой возобновление войны в Нидерландах уже в следующем году. Именно в этом смысле нужно понимать заключительные слова донесения, которое Оньяте отправил Филиппу III через несколько недель после битвы: «Значение достигнутого успеха огромно, от победы или поражения зависело многое. Благодарю Господа за то, что он даровал мне возможность сообщить Вашему Величеству об этой победе. И добрые, и дурные люди согласны в том, что сохранение католической религии и австрийского дома стало возможным только благодаря солдатам Вашего Величества, и путь Вас защитит Господь, ибо христианский мир нуждается в Вас».

Приложения

Приложение 1. О тактике в начальной фазе Тридцатилетней войны

Если в рассказе о сражении эпохи Тридцатилетней войны современник тех событий четко разделяет главные фазы боя, это уже немало. Искать в источниках описания тактических маневров, развертывания и передвижения отдельных соединений в большинстве случаев не приходится. Театр военных действий стал для этого слишком обширным, а публика была заинтересована в первую очередь в стратегических вопросах. В ходе войны практически не было перерывов, во время которых специалисты могли бы спокойно рассмотреть второстепенные, не находившиеся в центре внимания сюжеты. В лучшем случае огромные успехи Густава Адольфа привлекли внимание к подобным вопросам. Однако и гениальные тактические новации великого шведского полководца воспринимались скорее механистически. Жуткое опустошение немецких регионов, гибель промышленности и ремесел также оставляли мало возможности для ученых штудий. К тому же ужасная война, подобно Сатурну, поглотила почти всех своих детей. Многие ли из числа военачальников, участвовавших в начальной фазе войны, дожили до ее окончания?

В научных трудах мы часто можем встретить определенное пренебрежение к военному искусству начала XVII века. Иногда оно проявляется открыто, иногда сквозит между строк. Однако мы не вправе подходить к той эпохе с современными мерками. Любой, кто углубляется в вопросы военного искусства рассматриваемого времени, с удивлением обнаруживает, как тщательно готовили каждого солдата, как гордились военачальники своим мастерством, как точно были разграничены права и обязанности каждого — и это в те годы, когда расплывчатость полномочий была повсеместной проблемой.

Якоби фон Валльхаузен в своих книгах сообщил множество подробностей касательно военного искусства начала XVII века. Их них мы узнаем, что рядовой мушкетер должен был уметь выполнять 99 приемов, чтобы вести стрельбу, а пикинер — знать 21 команду. Если же речь идет не