Дебют Тридцатилетней войны. Битва на Белой горе 8 ноября 1620 года - Юлиус Кребс

Объединенная католическая армия встретила 9 ноября в полной боеготовности. Максимилиан Баварский и Бюкуа подъехали ближе к городу. К этому моменту валлоны обнаружили участок стены, который использовался в качестве тюрьмы, прорвались в Погоржелец и как раз намеревались войти в Прагу. Чтобы не допустить грабежа, солдатам приказали остановиться, после чего барабанным боем вызвали к герцогу бургомистра Малого града. Малый град и Градчаны подчинились безо всяких условий — уже в 8 часов утра ворота были открыты, и в город вошли один императорский и один баварский полк. Бюкуа въехал в Прагу в 11 часов утра, герцог еще час спустя. Оба первым делом приняли участие в короткой службе в Капуцинском монастыре.

Герцог разместился не в замке, а в расположенном поблизости частном доме. Во второй половине дня он принял у себя оберстгофмейстера короля Фридриха, Вильгельма Поппеля фон Лобковица, и пятерых бывших членов сословного представительства. Эти столпы ушедшей эпохи производили довольно жалкое впечатление: словно дети, они проливали слезы раскаяния. Особенно мощными слезные железы оказались у Лобковица: как свидетельствуют очевидцы, он плакал еще три дня спустя на церемонии присяги.

Следующие дни были заняты переговорами. Первым делом договорились с богемскими солдатами, которые все еще стояли лагерем на улицах Старого города. Баварский полковник фон Хаймхаузен увещеваниями и угрозами заставил их 10–11 ноября уйти из Праги, не дождавшись оплаты. Вместе с ними город покинул граф Бернгард фон Турн, который тщетно пытался организовать последнее сопротивление. 11 ноября присягу императору принесли представители трех городских районов Праги, на следующий день присягнули сословия. Они поклялись в верности и послушании герцогу как представителю Фердинанда II, отказались от всех союзов и договоров и вручили Максимилиану соответствующие грамоты, «густо усеянные печатями, как святой Яков раковинами».

Несмотря на то, что командующие обеих армий при вступлении в город отдали приказ о том, что ни один солдат не должен удаляться из своей части под угрозой казни как самого солдата, так и его командира, на практике жителями Праги пришлось немало пострадать от грабежей. Императорские офицеры подали здесь дурной пример. Сопровождавшие армию французские дипломаты докладывали, что князь Лихтенштейнский и господин Билья немало обогатились в Праге за счет грабежей. Когда Бюкуа вскоре издал приказ, требуя всем императорским полкам удалиться из Праги, чтобы было видно, что грабежами занимаются баварцы, это лукавство никого не могло обмануть. В отличие от него, Максимилиан и Тилли умели держать своих солдат под контролем. Они были очень недовольны имперцами, которые, как писал герцог 16 ноября императору, «без конца грабили, воровали, бесчестили девиц». Тилли впоследствии обвинял Бюкуа в том, что он нарушил слово, данное жителям Праги, которые в результате лишились ценностей на сотни тысяч талеров.

15 ноября герцог передал свои полномочия новому наместнику Богемии — князю Карлу Лихтенштейнскому, старшему брату многократно упомянутого выше Максимилиана. В качестве опоры нового режима он оставил в Праге Тилли вместе с баварскими полками, которые сильно уменьшились в размерах[82]. Уже 25 ноября князь Лихтенштейнский и канцлер Славата получили из Вены приказ начать подготовку к конфискации имений богемских мятежников. Бюкуа в эти дни, похоже, был резче, чем обычно: между ним и новым наместником, по словам герцога, существовала напряженность. Сам Максимилиан перед отъездом передал графу меморандум, в котором снимал с себя всякую ответственность за те проблемы, которые могут возникнуть в дальнейшем.

Возможно, раздражение императорского генерала привело к тому, что состояние его раны в середине ноября внезапно резко ухудшилось. Жизнь Бюкуа оказалась в опасности. Однако генерал выздоровел и 12 ноября вместе с основными силами своей армии отправился на покорение Моравии.

Баварский герцог, как уже было сказано, покинул Прагу еще ранее. Даже этот строгий по своему характеру монарх не упустил случая прихватить что-нибудь на память. Речь шла о конях бывшего короля и двух больших ящиках, полных золота и серебра, которые ему принес из Пражского дворца граф Гогенцоллерн. Вместе с сопровождением, которым командовал полковник фон Герлиберг, Максимилиан покинул 17 ноября богемскую столицу и уже 25-го прибыл в Мюнхен. Видимо, после больших лишений и гибели многих солдат он всем сердцем стремился вернуться домой. Ему всегда больше нравился кабинет, чем полевой лагерь.

Максимилиан вернулся со славой победителя. Хотя основную роль в самом сражении сыграл его соперник, все понимали, что конечный успех похода был достигнут благодаря энергии и воле герцога, которому и в дальнейшем предстояло оказывать огромное влияние на политические процессы в Европе. В Мюнхене Максимилиан первым делом посетил церковь, чтобы возблагодарить Господа, «которому одному принадлежит вся слава».

Собственно, все руководители католической партии считали, что именно Господь чудесным образом вмешался в ход событий. Он простер свою длань над тремя мужчинами, выброшенными из окна Пражского замка. Именно он — в ответ на искренние молитвы императора Фердинанда и герцогини Баварской или в наказание за то, что кальвинистка Елизавета Пфальцская назвала распятие на мосту в Праге «голым купальщиком» — отнял все мужество у богемских солдат на Белой горе и вынудил их бежать, подобно зайцам.

Разумеется, иначе видели причины произошедшего протестанты, размышляя о проигранной битве. Ангальтский-младший примерно год спустя, находясь в плену в Праге, однажды вместе с множеством дипломатов и генералов был в гостях у испанского посланника Оньяте. За столом много говорилось о храбрости испанской пехоты, славили ее неприхотливость и способность переносить лишения, ее товарищеский дух, наличие в ее рядах множества дворян. Однако в конце концов один из присутствующих заметил: нельзя ставить храбрость победителей выше храбрости побежденных; исход битвы находится в руках Господа, и он дарует победу тому, кому считает нужным. Вечером молодой князь записал этот разговор в своем дневнике, добавив весьма приземленный комментарий: «Я слышал однажды от простого мушкетера, что Господь наш обычно поддерживает тех, у кого больше пехоты и конницы».

Это сухое примечание в нашем случае весьма справедливо. Победа католической армии объяснялась в первую очередь численным превосходством, а во вторую тем, что солдаты лучше снабжались. Дело было не в военном таланте командиров. С учетом тех ошибок, которые были допущены католиками при развертывании, кажется счастливым случаем, что им так легко удалось одержать победу. Но союзные армии были лучше одеты, лучше вооружены, им лучше платили и — пусть это покажется странным — лучше кормили. Богемские солдаты были деморализованы постоянными отступлениями. У католиков, напротив, каждый день наступления повышал веру в свои силы. В союзных армиях