Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

«В больнице я понял, что такое сила рода», – писал Прилепин уже в другой записи в соцсети. Он отметил, что «я физически чувствовал, как оба мои рода – Прилепины по отцу и Нисифоровы по матери – тащат меня наверх, в жизнь». В романе «Некоторые не попадут в ад» есть воспоминание об истории, когда отец с сыном шли по зимней реке и провалились в полынью. Отец из последних сил вытолкнул своего ребенка на лёд, а сам ушел под воду. Так «отец выбросил сына силой своей смерти».

В очередной раз вспоминая своих деда и бабушку – Нисифоровых Николая Егоровича и Елену Степановну, писатель проговорил: «Но вот они из кошмарной своей молодости, полной смертей и утрат – смотрят на меня».

Мир, вселенная, микро- и макрокосмос – система зеркал, подобий и отражений. Всё собирается через родство.

Именно это приснилось жестоко избитому Саше Тишину перед первым пробуждением в больничной палате: «понимание того, как Бог создал человека по образу и подобию своему». Схожее понимание ощутил и сам автор уже после покушения на свою жизнь.

Человек – «огромная, шумящая пустота», космос. С другой стороны, «и мы точно так же живём внутри страшной, неведомой нам, пугающей нас пустоты». Но «на самом деле мы дома, мы внутри того, что является нашим образом и нашим подобием». Внутреннее отражается во внешнем и наоборот, всё неразрывно связано и представляет собой единое целое.

Человек раскрашивает пустоту, наполняет её, обустраивает этот «дом», улавливает рифмы, становясь подключённым к мирозданию и ощущающим цельность с ним. Но можно замкнуться на пустоте, и тогда она начнёт всматриваться в человека, погружая в ничто. Собственно, таков путь основного оппонента Тишина в книге. Безлетовский.

Именно в эпоху распада были растворены врата в ничто. Этот призрак стал притягательным. Навязывалась мысль, что необходимо разорвать начисто все связи с прошлым, изменить цивилизационную сущность России. Разорвать линию родства, которая стала ощущаться проклятием.

Герой книги «Чапаев и Пустота» Виктора Пелевина, написанной в 1996 году, говорит: «человек чем-то похож на этот поезд. Он точно так же обречён вечно тащить за собой из прошлого цепь тёмных, страшных, неизвестно от кого доставшихся в наследство вагонов. А бессмысленный грохот этой случайной сцепки надежд, мнений и страхов он называет своей жизнью. И нет никакого способа избегнуть этой судьбы».

Проклятие случайной сцепки будто бы производит хаос, порочность отечественной истории, отсутствие разумности и рационального. Отсюда и единственный рецепт – обратить в ничто и на пустом месте создать нечто совершенно новое, никак не связанное с прошлым. Прервать инерцию проклятия. Превратить свое изображение в осколки, а самого себя – в блудного сына, в бродягу.

* * *

Черным-черно.

Деревня детства, что «тёмная льдина» – осколок в ситуации почти завершившегося распада.

Ребёнок с хворостиной, который воспринимает бабушку скорее за неодушевлённый предмет, у которого нет памяти о чём-то другом.

Бабушка, за словами которой стояли «чёрный ужас» и «немыслимое одиночество».

Сама её речь, сводившаяся к тому, что «все умерли и больше ничего нет».

С другой стороны, город, хоть и столичный, пустотный внутри, пластмассовый.

Было у бабки три сына и все померли. Разбился, пьяная драка, от беспробудного пьянства. Четвёртый – внук…

Так, может быть, и прав советник-нигилист, что нет ничего, пустота одна и «чёрный ужас»? Что всё вокруг с приставкой «без». Что всё осыпается, и можно «только смести совком и выбросить в раскрытую дверь, в темноту, чтоб единственная звезда поперхнулась от нашей несусветной глупости», как в «Чёрной обезьяне».

Вот и главный герой начинает своё повествование со слов: «Когда я потерялся…»

Так и вспоминается: «очутился в сумрачном лесу, // Утратив правый путь во тьме долины».

Хотя потерянность – это из прилепинской «Чёрной обезьяны», где проложен путь «в сторону недобытия». Где также – омертвелость, грязь, старуха в чёрном и темнота.

В описании деревни в романе «Санькя» логика иная. Не воронка пустоты, а собирание человека. Практически из того самого праха земного. Да хоть из грязи.

Как, например, в «Ополченском романсе». От «черным-черно» до слов «я родину люблю». Ещё бы, ведь «пришёл из России», в неё и возвращаться.

Там происходит собирание человека из той самой мозаики жизни и треков в разном ритме. Собирание «работяг» в ополчение, во взвод. Романс как раз и есть результат работы по этому собиранию.

Выстраиванию архитектуры человека, который любит и может повторить те самые слова «я родину люблю».

В «Ополченском романсе» «нарисовала» человека и собрала война, через неё герой стал «точь-в-точь дед». Создала систему отражений как с прошлым родом, так и с однополчанами, в глазах которых также можно найти «свои прежние отражения».

Мозаика собирается. Глянь в зеркало, там дед, отец, род. Да и сам ты уже не сорняк случайный и нелепый. Так раскрашивается пустота небытия и недобытия, а жизни и треки превращаются в «Шестоднев» нового-прежнего мира.

Происходит собирание и самой Родины, которая чуть было не растворилась, не трансформировалась в ничто. Вместе с ней и люди терялись, превращались в «Чёрную обезьяну». Дрейфовали в сторону «недобытия», где чёрная старуха на берегу грязной реки.

Был «Грех», а в нем рассказ «Сержант». И это «я Родину люблю» – эхо из него. Молитва, вызов и опора, что крестик во рту.

Сам Сержант уже и «не помнил, когда в последний раз произносил это слово – Родина. Долгое время её не было. Когда-то, быть может в юности, Родина исчезла, и на её месте не образовалось ничего». Зарастал лопухами пляж детства Саши Тишина.

Теперь вернулась, стала собираться и собирать своё ополчение, которое идёт своей дорогой, балансируя между жизнью и смертью.

«Черным-черно» в «Некоторые не попадут в ад». «Чёрная дурная гарь» и чёрный глаз в «Сержанте». И в то же время нательный крестик во рту и ощущение Тишина, что «ничего не кончится», что спор с «ничего не будет» из «Греха». Или отдалённое звучание «В лесу прифронтовом» с торжеством над смертью: «А коль придётся в землю лечь, так это ж только раз». Таков путь.

Принцип пути объясняется строчкой из «Послания к Римлянам» в финале «Патологий»: «Вся тварь совокупно стенает и мучится доныне».

Отсюда и качели «Обители»: «Человек тёмен и страшен, но мир человечен и тёпел». И нынешние треки тоже будто доносятся из её стен. Где-то там и колокольчик Секирки. По кому он? К жизни ли, к смерти ли? К свету ли, к тёмному?..

Некоторые и на самом деле не попадут в ад. Те, кто в пути и