Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

«Период упадка» – таков вердикт и всё та же инерция «ничто», пустоты:

«– Вы так говорите, – возмутилась Даша, – будто Россия вообще ничто!

– Да так оно почти и есть, – грустно отозвался папа».

Будто Санька и Безлетов. Тем более что через страницу прилепинский роман упоминается.

* * *

Сенчин подводит к мысли, что автор «Саньки» сам стал вполне себе буржуазным писателем (схожая логика была у критика романа Петра Авена), перестал «шифроваться», постепенно вырабатывается глухота к чаяниям простых людей. Именно поэтому на место Саши Тишина ставится Ясир, а Гущин превращается в его альтер эго.

Роман Сенчин не озвучивает, но будто бы актуализирует реплики из диалога Саши с Безлетовым:

«– В этой стране революции требует всё, – сказал Саша, наблюдая, как Безлетов ест суп. – У вас же хороший вкус, Алексей, как вы смиряетесь со всем этим кошмаром вокруг?»

Получается, что Гущин-Прилепин смирился, или отчаялся, или приспособился? Поэтому он и говорит в рассказе Ясиру, что «революционные перемены сейчас невозможны».

Хотя что значит невозможны? Смотря какой меркой мерить и какими шаблонами оперировать. В одной системе координат киевский майдан – революция, а в другой – новый буржуазный переворот и раскол, продолжение распадной перестроечной тенденции. Советская перестройка тоже была революцией, как проговаривал Михаил Сергеевич. И если в этой оптике, то так и есть: раздробила страну, изменила строй, а затем… Да всё то же самое: гражданская война 90-х, длящаяся и поныне в разных формах и активизировавшаяся после майдана.

Или в догматическом восприятии Ясира революция – самоцель, а какая она – не имеет никакого значения?

Тот же Крым, 24 февраля – это разве не революции? Россия и её народы вновь осознали себя обществом, страной, цивилизацией. И этому пробудившемуся самосознанию, по сути, противостоит перестроечная логика тех самых малых дел, хаты, которая всегда где-то с краю. Логика, как казалось, избавления от балласта, всего того, что мешает для скорого процветания. А она только делала маленькими, немощными и безразличными. Логика отчуждения, Ясир оперирует ей. Неслучайно в рассказе звучит песня Михаила Борзыкина 1987 года «Полуфабрикаты». И ей противостоят уже из наших реалий «Миллионы» Александра Ф. Скляра. Вот и оппозиция в восприятии: полуфабрикаты, жаждущие всё перекопать и встать в ряд, а с другой стороны – герои, встающие ото сна, пробуждающиеся.

* * *

«Миллионы» Александра Ф. Скляра вспоминает военкор Александр Коц в материале, вышедшем 13 февраля 2017 года в «Комсомолке», в котором было объявлено, что «Захар Прилепин собрал в ДНР свой батальон».

Журналист отталкивается от строчки Скляра «надо просто выбрать оружие, которым сражаться» и говорит, что «Захар Прилепин за три года перебрал весь арсенал человека творческого: гуманитарка, которую писатель поставлял сюда тоннами; музыка (одна песня “Капрал”, написанная в Донецке, чего стоит); глагол, которым он жжёт сердца людей по обе стороны линии фронта в публикациях и книгах. Последние пару лет он официально занимал должность советника главы ДНР. Казалось бы, чем ещё писатель может помочь Донбассу?»

Та новость о батальоне Прилепина потрясла, вызвала огромный резонанс и гул страстей. Прогрессивная общественность захлёбывалась в проклятиях.

«Вот Захар Прилепин на войну пошёл людей убивать. И мне кажется, что это совершенно ужасно», – писала тогда литератор Ксения Букша, которая после начала СВО покинула страну. Журналист Матвей Ганапольский назвал Прилепина фашистом и скатился в поток безудержных оскорблений. «Перешёл черту. И пути назад уже не будет», – а это уже Ксения Ларина, также уехавшая после 24 февраля. И вишенка на этом торте – реплика поэтессы Веры Полозковой с обещанием открыть бутылку лучшего шампанского, когда ему там прострелят голову (в оригинале – непечатное).

Такая реакция понятна: произошёл совершенно не позволительный слом шаблона, который либерально-прогрессивный мейнстрим навязывал обществу, будто литератор и воинская служба – диаметрально противоположные вещи. Что человек может с войны прийти в литературу, но обратно – ни-ни. Но как раз перед этим интервью у Прилепина вышла книга «Взвод» с подзаголовком «Офицеры и ополченцы русской литературы», которая сложила в голове чёткое понимание, что «за нами стоит спецназ русской литературы».

В том же интервью Коцу Прилепин назвал самозванцами тех, кто доказывал, будто «русский литератор – это такой исусик на тонких ножках, который вечно говорит о слезинке ребёнка и о прочих трогательных вещах. Причём эти люди активно и настоятельно болеют за украинскую сторону».

Прилепин заявил, что «здесь идёт война» и «здесь я не ощущаю себя писателем». Также он отметил, что Пушкин был абсолютным «ватником» и что «война для него гораздо более важное занятие, чем собачья свадьба нашей литературы».

А ещё Александр Коц тогда спросил Захара: «Во что ты веришь в этой жизни?»

Ответ был совершенно тишинский: «Бог есть. Очевидным совершенно образом. Есть очень добрый, очень терпеливый, во всём помогает. Нет вообще даже в человеческом сознании представления и границ его милосердия. Есть. Старается изо всех сил. Искренне верю, что Россия святая, Бог есть, ты умрёшь. Эти вещи простые. Мы – спасители мира. И надо в этом отдавать себе отчёт. Мы – хранители не традиции, это слово может что угодно в себя вмещать. А просто хранители здравого человеческого смысла. Хранители того, что оставляет человека человеком».

Тогда Захара поддержал и Сергей Шаргунов. Они были товарищами ещё с начала нулевых.

Сергей, уже будучи депутатом Госдумы, говорил по поводу решения Захара, что «это позиция добровольца». Он также добавлял, что «позиция Захара абсолютно логична и находится в русле русской литературы». По словам Шаргунова, такой поворот писательской судьбы воспринимался «абсолютно нормально всегда для русской литературы, вот такое деятельное участие в русской жизни».

Вскоре у самого Сергея выйдет сборник прозы «Свои», где будет повествование о донбасских ополченцах, давшее название книги. Есть в ней и рассказ «Русские на руинах» о распространении распада, мертвящей пустоты и безобразного. Саму реальность он воспринимает многослойной и в силу этого мистической. Она, что «луковица» Павла Флоренского. Такова структура мироздания, где «каждая оболочка есть слой живой».

Тот же Флоренский говорил о двуслойном строении реальности. Она состоит из слитых воедино двух сторон: «реальной» и «мнимой». Вскоре сам Сергей из контекста русской литературы перешёл в пространство мнимости. Блуждает там или исследует, сохраняя за собой шанс возвращения в контекст и русло. Для этого необходим поступок, на который он всегда был способен. На поступок добровольца, на обретение вновь чувства сопричастности, включённости, чтобы встать в тот самый круг «своих».

* * *

Наверное, необходима антиутопия. Попытка реконструкции того, что было бы, если бы