Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

же пытались поместить в этот понятный и предсказуемый контекст. Например, увязать со «Скинами» Дмитрия Нестерова. Кстати, книга эта вспомнилась после очередного обличительного поста бывшего идеологического рулевого молодежного движения «Наши» Бориса Якеменко, который, со всей своей «симпатией» к Прилепину, утверждал, что свой роман он попросту списал со «Скинов».

Настоящее имя автора «Скинов», который на три года моложе Захара Прилепина, Роман Нифонтов.

Книга вышла в 2003 году в издательстве Ильи Кормильцева «Ultra-Культура». Сам автор погиб в 2009 году. Официально он свел счёты с жизнью 31 марта у себя дома: застрелился из личного карабина «Сайга», оставив записку: «Простите меня все. Так надо». Хотя многие из знавших его отвергают версию самоубийства. В 2012 году книга была внесена в Федеральный список экстремистских материалов.

«Скины» – практически документальное описание деятельности одной из группировок скинхедов, в которой состоял автор. Тогда модно было такое понятие, как «человеческий документ», многие излагали свой экстремальный опыт на бумаге. И это касалось не только прошедших чеченские войны.

«Нестеров пишет о Москве. О том, как её топчут бритоголовые и очищают от кавказцев и чернокожих», – писал в рецензии на книгу Евгений Лесин, называя её «очень хорошим романом», написанным изнутри.

И концовка рецензии многообещающая: «И правильно, что про скинов. Нам с ними еще жить. Целый век». Прошло двадцать лет, о скинах вспоминают лишь специалисты по субкультурам и межнациональным конфликтам. Воспринимаются они как атавизм, как временная угревая сыпь на лице подростка, а вовсе не образ силы, энергии и напора.

«Книга не только страшная, но и странная, словно двоящаяся. Очевидно, не я один почти до последней страницы наивно надеялся на какой-нибудь “нравственный перелом” героя, скина Кваса, что поймёт он, как нехорошо забивать насмерть “хачей” и “ниггеров” в пригородных электричках. Дело в том, что читатель, воспитанный в традициях русской литературы, не может вообразить, что нацист может хорошо писать. А Нестеров пишет очень хорошо. И совершенно солидарен с Квасом», – писал по поводу книги Михаил Трофименков.

Он также отмечает, что «Нестеров даёт слово герою, осознающему себя как участника латентной гражданской войны, идущей на улицах русских городов».

Не прошёл в свое время мимо книги и нынешний иноагент Дмитрий Быков[3], который аттестовал её и автора так: «очень сильный роман – хочется сказать, физически сильный: люди крепкие, придающие большое значение своей физиологии (мускулам, сексу, реакции), обычно пишут хорошую, столь же физиологичную прозу…».

Но дело в том, что прилепинского Тишина нельзя и рядом ставить с нестеровским Квасом, как и «союзников» – со скинами. Речь в «Санькя» идёт о совершенно иной человеческой породе, с иными задачами и мировоззрением.

У Саньки принципиальные расхождения со всей этой публикой, с ними «союзники» «не были заодно». Его революция – вовсе не то, что произошло на киевском майдане, и не то, к чему призывали бритоголовые националисты. У Прилепина в книге есть случайный конфликт с кавказцами. Но он не межнациональный, а из той оперы, как битва район на район, когда случайно забрели на чужую территорию.

«Вот устроим революцию, всех гадов перебьём, я приеду к тебе», – сказал хмельной Тишин парню из компании противников в драке, теперь они вместе от милиционеров прятались. И Саша обещал, что «будем чай пить на веранде».

«”Санькя” – антилиберальный и почвеннический роман про взыскующих пересмотра 1991 года пацанов, – тех самых, что спустя 8 лет после написания романа брали администрации в Луганске, в Донецке и в Харькове и шли в ополчение», – писал Захар Прилепин в ответ на развернувшуюся дискуссию по поводу включения романа в рекомендательный список школьной программы.

В том разговоре он вспомнил песню «Пацан», которую в 2015 году записал рок-бард Бранимир. Там есть такие строки: «А в окопе на Донбассе сидит пацан Гришка Тишин. Там шмаляют. И он не ноет…» У других же «жмёт петля белоленточной паранойей» или включается «прогрессивное барство».

После чего писатель добавил: «в начале нулевых Тишин бился с “нашистами” и сидел, как смутьян, в тюрьме. Короче, это более чем полезная для подростков книга, скрывать не стану. Она посвящена важнейшим изломам новейшей истории».

Злой

Важная характеристика ноева ковчега союзников: «безотцовщина».

«Мы – безотцовщина в поисках того, чему мы нужны как сыновья…» – размышлял Саша Тишин.

Безотцовщина – ещё и диагноз произошедшего цивилизационного разрыва.

В своей биографии Михаила Шолохова Прилепин писал, что «Шолохов и Леонов угадали: Советская власть вместилась в одну семидесятилетнюю человеческую жизнь. Результаты революции передать оказалось некому – у неё не было наследников».

Когда пришли наследники, почти не осталось отцов, с которыми связаны такие фундаментальные понятия, как род, память, детство.

В октябре 2023 года Захар Прилепин опубликовал в соцсети пост, в котором говорил, что «отец мой был и остаётся для меня самым удивительным и непостижимым человеком. Он умер более 30 лет назад, но я до сих пор скучаю по нему и люблю его так, словно всё это случилось позавчера.

Получая награды или очередные воинские звания, или в дни, когда у меня выходит новая книжка, – я всякий раз мысленно кошусь на отца: увидел ли он, заметил ли он. Это всё тебе, папа. Это всё нашей земле. Это всё нашему роду».

Там же писатель приводит воспоминание, как «однажды мы дотемна косили с отцом – он больше косил, я больше сгребал. Наступила ночь. Отец развёл костёр. Мы сидели вдвоём у костра. За мной приехал дед на мотоцикле. Я уселся в люльку, а отец говорит: езжайте, я тут переночую и утром приду.

Вокруг был лес и темь. И было очень звёздное небо ещё.

Помню, я уезжаю, а он стоит у костра и курит, с одной стороны освещённый, а с другой во тьме.

Так о чём ты думал тогда, папа мой?»

Звёздное небо, как в светлой горнице Николая Рубцова. Его памяти, освящаемой звездой и образом матушки, где цветы воспоминаний выстраивают и его судьбу…

Отец героя первого прилепинского романа «Патологии» Егора Ташевского умер, когда сыну было шесть. Ему он ни в чём не отказывал. Перед сном читал по несколько часов: «он будто бы плыл от страницы к странице». Сам роман начинается с видения книжных развалов и движения воды.

В финале книги Егор «выбрел к могиле отца». Он забыл, где она находится на кладбище, и вышел наугад. Сердце знало путь. Могила была «заросшая и разорённая». Сел на могилу в ногах. Увидел богатырей, их гибель и битву. Пролитая кровь прорастает и даёт новую жизнь. Всё не зря.

В