Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

Россия не встряла, если бы отвернулась и в 2014 году, и позже, делая вид, что её не касается. И раньше, в том же 2008 году в Южной Осетии. Наверное, это была какая-то другая Россия. И не Россия. Контуженная. Россия девяностых, против которой как раз и выступает Саша Тишин и «союзники». Но ведь нынешняя, хоть и категорически далёкая от идеала, уже другая. Способная на поступок, а значит, и на преображение.

Кстати, у Романа Сенчина есть ещё один текст, где появляется Трофим Гущин, – повесть «Петля». Там главное действующее лицо Антон Дяденко, в котором легко узнаётся Аркадий Бабченко. Гущин там необходим в качестве антипода, противопоставления. Кстати, сборник прозы Бабченко «Алхан-Юрт» также увидел свет в 2006 году.

В какой-то момент в образе Дяденко проявляются черты того же Ясира. Или, скорее, он становится носителем доводов самого Сенчина. Например, когда автор пишет, что «то, к чему призывал Антон здесь, в России, воплощалось там, в Украине».

Есть в повести и рассуждения Дяденко по поводу того, что «российская власть революцией в Украине воспользовалась по полной программе». Взять те же территории: «Наверняка нынешнему режиму в России на фиг не нужны Крым и Донбасс с Луганщиной, но он показывает своей оппозиции: “Вот что бывает, когда случаются революции: страна неизбежно теряет территории. Вы этого хотите?”».

Впрочем, как Ясир, говорит сам Гущин, обращаясь к Дяденко: «Зря ты, Тош, такую позицию занял. Обидно. Такой был…».

Всплывает и образ Шукшина, который Сенчин регулярно использует, рассуждая о Прилепине (взять хотя бы то самое «перестал шифроваться»): «Несколько лет назад Антон встретил в интервью его суждения о шукшинских рассказах: они Трофиму не нравились, их героев он называл дураками. Но вот образ Шукшина-актёра, а может, и человека? Трофим явно взял на вооружение: эта улыбочка, взгляд, словно смотрит на забавную пакость, язвительные словечки…». Дяденко также замечает, что Гущин начинает копировать героя «Калины красной» с нотами азарта. Да и уходит он «по-шукшински».

Впрочем, тут надо сказать, что не нравилась, скорее, расхожая фокусировка на «чудиках», к которой очень часто и сводили шукшинского героя. Да и слышал эти суждения, конечно же, не Дяденко-Бабченко, а сам Сенчин.

Вот, кстати, и прилепинская цитата: «я люблю шукшинские романы, я люблю “Любавиных”, особенно первую часть, люблю “Я пришел дать вам волю”, потому что это время огромных тектонических сдвигов – революция, восстание Степана Разина. Я не люблю рассказы Шукшина, чудиков его не люблю. Всё это юродство по большому счёту мне физически неприятно». То есть очевидно, что ни о каких дураках речи не идёт, а «чудики» – литературоведческий штамп, навязанный шукшинским героям.

И дальше продолжение цитаты из интервью Прилепина 2010 года: «я люблю мир, где “Илиада” и “Одиссея”, где извержение вулканов происходит. У Леонова, у Шолохова это всё происходит. Невозможно представить себе Шолохова, который после “Тихого Дона” и “Поднятой целины” будет описывать быт даже не казачества, а просто донских крестьян в 73-м году. На фиг это ему не нужно! Он такое видел, там такое происходило! Он и перестал заниматься литературой, потому что ему не за что уже было браться». Уже здесь можно увидеть оппозицию большого и малого, дальнего и ближнего, вокруг которой позже будет выстраивать свои суждения Сенчин.

Надо сказать, что своя трактовка Василия Макаровича чрезвычайно важна Роману Сенчину; в первые месяцы российской спецоперации он выпустил статью, о ней мы уже упоминали, с говорящим названием «Почему не стоит отправлять героев Шукшина “на Донбасс”». Подзаголовок текста также очень характерный: «об одном заблуждении Захара Прилепина».

Отметим: в «Петле» не вспоминается имя Шукшина, когда Роман Сенчин пишет, что у Гущина одна из статей «называлась прямо и чётко: “Полярные расы”. О россиянах, которые не могут найти общий язык, обрести общие ценности. Тех, у кого ценности другие, Гущин считал врагами». У Василия Шукшина по схожей теме есть рассказ «Чужие». Сенчин же настаивает, что позиция Гущина является деструктивной, показателем разобщенности и умножения розни.

В этом основная претензия Сенчина к Трофиму-Захару: тому «нужно было ставить эти точки, делить людей на своих и чужих. Да и не только людей, а целые их группы». Он последовательно подводит к тому, что именно Трофим – проводник линии разделения в современном отечественном обществе, вот даже про «две расы» писал, что твой Шукшин… Мол, у кого другие ценности, тот становится для Трофима врагом. При этом сенчиновский Гущин неискренен, он играет, вживается в шукшинский образ Егора Прокудина, который был явлен в фильме «Калина красная». У Антона-Аркадия же – души прекрасные порывы и всё предельно искренне. Причём всё это не попытка реконструкции образа Прилепина-Гущина, не одна из версий его мотиваций, а стойкая убеждённость самого автора, которой он придерживается годами, при случае повторяя формулировки.

Образ сложился, и ничто его не пошатнёт. Поэтому после покушения на Прилепина подумалось, что если бы замысел убийц достиг своей цели, то остаться с таким Гущиным – это… Мороз по коже.

У Романа Сенчина к Прилепину – особое внимание в силу поисков образа героя нашего времени. Внимание, скорее, скептическое: Сенчин пытается снять маски, убрать социальные роли и выявить то самое приспособленчество, когда герой не меняет мир, а подстраивается и вписывается, принимает его логику. Вот и Прилепин-Гущин скорее мимикрирует под обстоятельства, а то и играет, – по крайней мере, такова версия Романа Сенчина. То есть встраивается в общее движение тех сил, которые форматируют человека.

Схожая попытка критический ревизии героя во времени была описана Романом Сенчиным в рассказе «Настоящий парень».

«Сама жизнь делает человека слабым. Компромиссы, общепринятые ценности, ограничения…» – говорит герой рассказа девушке, фанатеющей от киноактера Сергея Бодрова. С ней и развернулся у него диспут на предмет: настоящий он или нет, сильный или слабый. Вписался ли в систему.

Вот и к Прилепину теперь такая же предъява: вписался? Настоящий?

«Я ищу сильного героя, крепкого. К каждому человеку приглядываюсь. И… я сейчас сильных имею в виду… и – или животное, зверь точнее, или притворяется до первого осложнения. Зверей не хочу плодить в литературе. Да и что в них интересного? Шагают по жизни, остальных топчут, если кто-то дёрнется – в харю. А те, кто сильными притворяются… Да ну их тоже… Приходится писать о слабых. И вот кумир ваш… это на экране он такой, а в жизни реальной…» – рассуждает у Сенчина персонаж того самого «Настоящего парня». Сам автор продолжает приглядываться и повторять позицию своего персонажа. В какой-то момент она прирастает к нему и становится его единственной оптикой.