Рассказы 34. Тебя полюбила мгла - Александр Сордо

Высокий, на голову выше Антонио, поджарый человек с темным лицом, будто налитым кровью, навис над креслом дона. Это был тот самый человек, что шел мимо дома Гуэрра, когда Антонио увозили.

– Гуэрра, мальчик, послушай меня. Ты молод, и нрав у тебя горяч, а рука крепка. Ты можешь захотеть власти. Я не хочу толкаться с тобой локтями.

– Мне нужна лишь спокойная жизнь со своей семьей, – повторил Антонио. – И деревне тоже. В знак признательности и уважения я попрошу отца прислать вам бочонок лучшего вина.

– Я не откажусь от твоего дара, – склонил голову дон Франко. – Хотя вина у меня и достаточно. Но я расскажу тебе о человеке, стоящем у меня за спиной. Он самый талантливый человек, которого я встречал. И ты знаешь, в чем его талант?

– Знаю.

– Его талант – делать больно. Можешь спросить старого Жакомо, что сидит на утесе и провожает взглядом закат. Кровь, что льется в море из умирающего солнца, наверняка напоминает ему о крови, что лилась из его жены и двух маленьких дочек.

– Он не расскажет.

– Да. Потому что его язык Прозектор забрал с собой.

Взгляд дона перетек на доску с прибитым к ней сушеным мясом. Когда до Антонио дошло, что это за трофей, он содрогнулся.

– Ты никогда не будешь властвовать, Антонио. Ты будешь владеть своим талантом и давать людям то, чего они хотят. Я же обделен талантами, увы. Поэтому у меня есть власть – и я могу сжечь прекрасные кедры.

– Вот как.

– Твои кедры я жечь не буду. Подумай еще раз о том, чтобы работать на меня. Мне нужен твой талант, как сок винограда нужен священникам, прихожанам и пьяницам. Ты и сам знаешь, что ты – боец. И лучший боец. Никем, кроме бойца, ты не можешь быть и не будешь.

– Нет. Оставь меня в покое. Наши пути никогда больше не пересекутся.

– Договорились. Я человек чести. Слово, данное тебе, я не стану нарушать. Но я хочу, чтобы с этого дня мы с тобой жили в разных мирах.

Черные глаза Прозектора следили за Антонио до самого выхода из кабинета дона. Сам же человек с темным пустым лицом ни разу не шевельнулся за все время их разговора. Казалось, он даже не дышал.

Лишь когда Антонио замер на пороге, собираясь открыть дверь, раздался глухой, будто из бочки, бас Прозектора:

– Скольких людей дона ты убил, Гуэрра?

– Троих.

– Сколько у тебя братьев, Гуэрра?

– Т… трое.

Точно холодное кольцо сомкнулось на желудке Антонио. Несмотря на вечернюю прохладу, спина у него мигом взмокла. Прозектор сказал:

– Сегодня утром они сорвались со скалы. Мы нашли их. Снаружи тебя ждет грузовик, в нем тела. Тебя доставят домой.

– Это жест моей доброй воли, – с ледяной улыбкой добавил дон Франко. И обратился к Прозектору: – Друг мой, проводи господина Гуэрра. Видишь, он не в себе. Как бы не наделал глупостей.

Не меняясь в лице, Прозектор медленно кивнул. Шаги его гулко раздавались по кабинету, несмотря на мягкий ковер.

– Ты же не думал, что останешься безнаказанным? – прошептал Прозектор, нависнув над Антонио. – Вздумаешь делать глупости – умрешь последним. Глядя на тела всей остальной своей семьи.

Таким сырым, могильным холодом веяло от этого голоса, что Антонио понял: так и будет. Капля пота катилась вдоль позвоночника, а едкая слеза проскользнула вдоль носа. В горле застрял густой ужас, душу сковала боль.

«Он знал, что я откажусь», – стучало набатом в голове.

Ему впервые в жизни было по-настоящему страшно.

Когда их довезли до деревни, мертвое молчание царило над ней. Прозектор не стал помогать выгружать трупы. Молча смотрел своими черными глазами, как Антонио, беззвучно плача, вытаскивает из кузова пропитанные кровью мешки, словно набитые костяной требухой.

В этих же мешках братьев и хоронили. Тела их были настолько изувечены и переломаны, что ни о каких попытках положить их нарядными в гробы не могло быть речи.

Тереза с того дня не разговаривала с последним сыном. Слезы вымыли ее глаза, и зрение ее стало слабеть. Седина, едва намечавшаяся, разгорелась, как белый пожар. Через полгода она превратилась в старуху. И хотя она до смерти исправно работала в виноградниках и хлопотала по хозяйству, в ее жизни до поры не осталось места для любви – все вытеснила скорбь.

Вдовы братьев тоже долго молчали и уводили от Антонио племянников. Хотя он и помогал им в меру сил с того проклятого дня, тяжесть в сердцах этих женщин осталась навсегда. Спустя годы они нашли в душе силы простить его, но случилось это очень и очень нескоро.

Отец скорбел не меньше, но все-таки не мог винить сына за произошедшее. На похоронах братьев Гуэрра собралась вся деревня. Их провожали как героев.

Хотя все село сочувствовало матери, люди благодарили Антонио и его покойных братьев за то, что теперь Баккарато не будет так стонать под гнетом мафии. Но веры в слово дона было немного, и несколько взрослых мужчин, имевших в доме оружие, подошли к младшему Гуэрра и предложили свою помощь в поддержании порядка на родной земле. Антонио, постаревший в тот день на десяток лет, молча кивал им и жал мозолистые руки. Глаза его были сухи – все слезы он выплакал еще в грузовике под страшным взглядом Прозектора.

Время шло, и жители Баккарато с удивлением обнаруживали, что дон сдержал слово. Спустя полгода несколько семей осмелились завести коров. Ехать за ними пришлось далеко на север острова, но животные стойко перенесли дорогу, а спустя неделю оказалось, что им и правда ничто не грозит. Боевики дона не приходили. Баккарато было в безопасности.

Это местечко стало островком спокойствия, виноградным раем на засушливых склонах сицилийских холмов. Друзей Антонио, старых и новых, пожимавших ему руку на похоронах, местные стали за глаза называть Семьей. Но всегда шепотом, ибо Антонио впадал в ярость, слыша об этом.

– В Баккарато нет никаких Семей! – цедил он сквозь зубы. – В Баккарато нет донов. Мы сами по себе.

Говорил он так не только потому, что создание мафиозной ячейки грозило нарушением договора и гневом Франко (и Прозектора – Антонио терял аппетит от одной мысли о нем); ему было противно и ужасно думать, что его назовут так же, как это седоусое чудовище. Что его жизнь и работа будут приносить окружающим не сладость и веселье, а смерть и ужас. И он возделывал виноградники своей семьи, с ненавистью вырубая