Духи болезней на Руси. Сестры-лихорадки, матушка Оспа и жук в ботиночках - Антон Нелихов

появлялись «подозрительные по холере» случаи: люди страдали животом. Их число стремительно возрастало. Газеты сообщали о подтвержденных случаях холеры. Буквально за пару недель холера доходила до пика, после чего резко и по неясным причинам прекращалась. Окончание холерных эпидемий получалось более загадочным, чем начало. Холера просто пропадала. Ее исчезновение не было следствием санитарных мероприятий, карантина или погодных изменений. Она пропадала непонятно почему.

Для борьбы с холерой государство в первую очередь занялось предохранительными мерами, в том числе просвещением.

Вибрионы распространялись через воду, поэтому власти советовали не пить ее сырой. На улицах городов выставляли цистерны с кипяченой водой. Требовали следить за чистотой, в особенности рядом с колодцами и другими водоемами. И не употреблять продукты, снижающие кислотность желудка: фрукты, овощи и молоко, — потому что нормальная кислотность сама убивала вибрионы.

Советы не находили отклика в народе.

Крестьяне по-прежнему пили сырую воду и килограммами ели любимые в деревне огурцы. После дождей в колодцы стекали навозные ручейки из соседних скотных дворов. На запреты и советы в деревнях отвечали: против Божьей воли не пойдешь, а кипятить воду некогда.

Со второй половины XIX века холера в России стала болезнью низших классов общества, в первую очередь крестьян.

Карикатура с холерой, угощающей прохожих опасными продуктами. Иллюстрация из журнала «Осколки». Неизвестный художник, № 30, 1883 г.

Из личного архива автора

Интересно сопоставить ситуации с холерой в Западной Европе и Российской империи. К концу XIX века противохолерные и санитарные мероприятия позволили минимизировать заболевания в Европе. В Лондоне после холеры 1866 года занялись серьезными мероприятиями по оздоровлению воды и почвы, с тех пор здесь не было холеры. Гамбург после сокрушительной холеры 1892 года стал неузнаваемым: появился качественный водопровод, дешевые дома для бедных на месте снесенных трущоб. Вибрионы пропали.

Холерный вибрион не представлял большой угрозы при нормальной гигиене. Он стал серьезным поводом к тому, чтобы очистить европейские города, наладить в них водоснабжение и канализацию. С появлением чистоты исчезала холера. В России это сделать долгое время не получалось, во многом — из-за своеобразного отношения крестьян к чистоте.

Деревни были очень далеки от наших стандартов чистоты (строго говоря, завышенных). Всюду: на улицах, во дворах — лежали слои навоза, даже возле колодцев. «Нередко на двух квадратных саженях пространства можно встретить в трогательном симбиозе выгребную яму, отхожее место и колодезь», — писали из Ярославской губернии[360]. А на другом конце империи, в Сибири, врач удивлялся: в деревнях лежит непролазная грязь, а через несколько сотен саженей от нее земля сухая и чистая. Почему? Потому что из дворов вываливали на улицы и не убирали нечистоты, которые прели и гнили, и никому до них не было дела[361]. Навоз становился строительным материалом. Им чинили дороги, заваливали ямы, более того — делали плотины и запруды[362]. Кроме навоза деревенские улицы были завалены кухонными отбросами, падалью.

«Принято считать деревню чуть не земным раем, — писали из Смоленской губернии, — [но] весной, в самое опасное время разных болезней, деревенские улицы утопают во всевозможных нечистотах, накопляющихся тут десятки лет: тут можно встретить и гниющую издохшую кошку, курицу и т. п., выброшенных на улицу зимой»[363].

Весной юмористические и сатирические журналы печатали карикатуры о скором возвращении холеры. Иллюстрация из журнала «Юмористический альманах». Неизвестный художник, № 18, 1908 г.

Из личного архива автора

Подобными оценками были заполнены десятки заметок провинциальной прессы.

Проблемы с гигиеной крестьяне не замечали: они испокон веков вели такую жизнь, нисколько ею не тяготились и не видели причин что-либо менять.

«Грязи в деревнях на сколько хочешь. Мужик любит грязь, по-диогеновски гордится ею», — писали из Новгородской губернии[364]. Писали с излишним сарказмом, хотя фраза про любовь мужика к грязи не была большим преувеличением. Крестьянин в самом деле гордился ею, в том числе потому, что с ее помощью противопоставлял себя другому классу — чистым и изнеженным господам.

В XIX веке русская культура оказалась разделена на две большие части. Одна — деревенская, устная, народная. Вторая — интеллигентная и письменная. Различий между ними было много. В деревнях пользовались собственным календарем (по святцам), своими часами (по петухам и колоколам), здесь был свой язык, переполненный диалектными словами и искажениями. Представления о гигиене тоже различались и служили маркером принадлежности к первой или ко второй культуре.

По мнению крестьян, чистота — барская прихоть, которая мужику не нужна. «То, что у образованных и чистоплотных людей называется грязным, у крестьянской семьи именуется чистым; что у первых считается нездоровым и вредным, то у последней — безвредным, а иногда и “пользительным”», — писал корреспондент «Смоленского вестника» в 1892 году[365].

Мужик зачастую бравировал грязью и был доволен производимым на интеллигентов эффектом. Потому что избалованная городская публика не умела жить в избе с тараканами, спать в кислом запахе овчины или на мокрой холодной земле.

Чистоплотность означала для крестьянина социально чужой, опасный, господский мир. А грязь и неряшливость во многом были знаком своего, родного мира.

Тот же навоз в деревне признавали за признак богатства и зажиточности. В этом была своя логика: чем больше отходов, тем богаче двор. Прочую грязь тоже хвалили, потому что она указывала на работящую семью: людям, у которых грязно в доме, некогда заниматься уборкой — они слишком много работают, и это похвально.

Случалось, уборку осуждали. Тверские крестьянки говорили: в доме много прибираются только бабы, не приученные к настоящему делу, которые «ни ткахи, ни пряхи»[366].

Убедить деревню повысить требования к гигиене не получалось даже во время разгара холеры. Потому что для народной культуры грязь была привычной декорацией, а интеллигентные установки звучали непонятно и казались неоправданным капризом.

В результате холера фактически нашла в России вторую родину. Газеты писали: «Привольно здесь: грязи сколько угодно, невежества хоть отбавляй, пьют вместе со скотиной, в питьевых источниках валяется всякая падаль, а по матушке Волге вместо воды течет грязное и густое сусло»[367].

Специалисты предлагали наряду с азиатской холерой выделить новую разновидность: российскую, или русскую, — потому что с начала XX века холера уже не приходила в Россию из-за границы, как было вначале, а значит, ее можно было посчитать эндемичной формой. Помощник главного врачебного инспектора д-р Н. Я. Шмидт предложил название: Cholera russica[368]. Журналисты, в свою очередь, указывали, что холеры уже не осталось почти нигде, даже в Азии ее мало, и новой ее колыбелью стала Россия, где вибрионы основывают для себя «новый всесветный очаг заразы»[369]. В зарубежной печати звучали предложения взять Российскую империю