Соткана солью - Полина Раевская

но Красавин лишь сдвигает руку на горло и сжимает его, вынуждая открыть рот шире, чтобы развязно скользнуть языком по деснам, по губам. Пошло, глумливо облизать мой рот и тут же перейти мокрыми, смачными поцелуями на щеки, шею, всасывая кожу до болезненного вскрика, до дрожи и сладкой судороги внизу живота, по-животному помечая меня, шепча:

– Как тебе щенок? Достоин суки?

Глава 19

Что на такое можно ответить?

Понятие не имею. Мой одурманенный алкоголем и возмущением мозг считает, что врезать-таки по роже – лучший вариант.

Человек я упорный, когда дело касается ошибок.Смотрю в нахальные, синие глаза, на эти влажные, припухшие от поцелуев губы, кривящиеся в глумливой усмешке, и рука сама взлетает. Вот только боксерик, рефлекторно дернувшись, чтобы уклониться, замирает на месте и позволяет залепить себе пощечину.

Звонкий шлепок оглушает. От неожиданности даже слегка трезвею и с ужасом наблюдаю, как на впалой щеке маком расцветает след от моей ладони.

О, Господи! – проносится где-то на периферии сознания, когда горечавковые глаза загораются лихорадочным блеском, а в уголке рта появляется кровь.

Красавин демонстративно медленно, выверено-небрежным движением проводит большим пальцем по нижней губе и, мельком взглянув на маленький, кровавый след, усмехается.

Ну, все, Лара, ты попала! – мысленно заказываю себе панихиду, но боксерик, видимо, не будет собой, если не удивит.

– Полегчало? – спрашивает он спокойно, будто ничего не произошло, но истерически бьющаяся на виске венка дает понять, что спокойствием там и не пахнет. Парень сдерживается изо всех сил.

– Отойди, – выдавливаю хрипло, понимая, что больше не выдерживаю ни этой колюче-острой близости, ни сжигающего нервы напряжения, ни этого борзого мальчишку.

Слишком он для меня. Просто слишком. Особенно, когда в своей нахальной манере выдает:

– Отойду, но сначала ответишь на вопрос.

Охренеть, заявочки!

– Ты мне еще условия буде…

– Ш-ш, – приложив указательный палец к моим губам, качает он головой, а меня от прикосновения пробивает дрожью и в то же время бешенством.

– Убери свои…

– Может, тебя по-другому заткнуть? – уточняет он все так же спокойно, будто разговаривает с ребенком и тут же насмешливо добавляет. – Специально напрашиваешься, да?

– Пошел ты! – отталкиваю его руку от своих губ и пытаюсь вырваться из плена, но безуспешно. Будь я трезвее, выслушала бы вопрос и попыталась решить эту ситуацию как-то адекватно, но…

– Да что ты ко мне привязался?! Отпусти! Что тебе от меня надо?

– Я же сказал! Один вопрос.

– Ну, валяй! – выбившись из сил, сдаюсь и замираю на том же месте. Перед глазами плывет, кожа горит, а растравленное возбуждением тело, неудовлетворенно ноет. Мне плохо, так плохо, что нет ни на что больше сил.

– Почему вчера не пришла? – звучит неожиданно.

Я удивленно вскидываю бровь и теряюсь в этом серьезном, вдумчивом взгляде, словно парню действительно важно знать, важно понять, да просто важно.

Пожалуй, это самый подходящий момент, чтобы сделать то, зачем я сюда приехала. Но в крови у меня, бог знает, сколько промилле, а в зале боксерика ждет вполне прекрасная замена. Поэтому гордость встает комом в горле и вопреки мольбам адекватной Ларисы, с вызовом бросает:

– Не захотела.

– Не захотела, – хмыкнув, повторяет мальчишка и насмешливо заключает. – Но зачем-то выцепила меня и приехала сюда.

Мне хочется огрызнуться, что он много о себе мнит, и просто так совпало, но даже в моем нынешнем состоянии, это звучит крайне по-детски.

– Затем, чтобы убедиться, что все сделала правильно. Не люблю, знаешь ли, щенков, а уж кобелей и подавно, – чеканю накипевшее, с особым удовольствием наблюдая, как меняется выражение лица боксерика.

– В этом значит все дело, – тянет он с таким видом, будто блондинка в зале -ерунда какая-то.

– Дело в ценностях. Они, кстати, пишутся с двумя “н”, но таким, как ты это вряд ли о чем-то говорит, – взбесившись еще больше, выплевываю, горя лишь желанием уйти.

– Ты меня не знаешь.

– Я узнала достаточно, так что отойди, – ставлю точку в этой бессмысленной эпопеи, уверенная, правда, что мне не позволят. Но сюрприз – позволяют.

Красавин несколько долгих секунд вглядывается в меня серьезным, пронзительным взглядом, а потом резко отталкивается от стены и пропускает к двери. Так просто и так до глупого обидно.

Видимо, противоречивое желание уйти, чтобы догнали и не отпускали никогда, в женщине неискоренимо. И плевать, что здесь явно не та женщина и не для того мужчины, все равно горько. Ибо невольно всплывает – а буду ли я когда-то той хоть для кого-то? Будет ли хоть кто-то когда-нибудь для меня?

Страшные вопросы для одинокой, сорокалетней разведенки, когда общество столетиями продает счастье исключительно в обертке для двоих. Хорошо, что состояние не то, чтобы предаваться философским измышлениям. Тут бы из туалета выйти с гордо поднятой головой ровным шагом, чтобы не занесло в ближайшую стену.

Получается с трудом, но тем не менее, кое-как добираюсь до зала. От стробоскопов голова начинает кружиться еще сильнее, ориентация в пространстве потеряна напрочь. С каждой минутой меня развозит все сильнее, и я уже ничего не понимаю.

Надо отсюда выбираться – мигает красной лампочкой в голове, но как это сделать – вопрос на миллион.

Ищу плывущим взглядом Монастырскую. Все мигает, кружится, и меня начинает тошнить, поэтому оставляю эту затею. И тут меня осеняет, что можно же позвонить. Однако, сумочки при себе не обнаруживаю. Напрягаю память, где ее в последний раз видела, но тщетно. Единственный логичный маршрут – до туалета.

Плыву я до него корабликом, попавшим в шторм. Мотает из стороны в сторону так, что тошнит и я даже забываю, зачем вернулась.

Сумка! – всплывает какая-то разумная мысль, да так и тонет под гнетом неудачи. Покружив в туалете, возле бара и стойки администратора, выползаю на улицу. И жадно глотаю свежий, прохладный воздух. Мысли немного прочищаются, тошнота отступает и меня начинает знобить.

Плащ остался в гардеробе клуба, сумка похерена, Надя – бог знает где. Ощущение, будто мне снова семнадцать, и все через жопу. Становится смешно, и я смеюсь. Пьяно, истерично, до слез. Господи, это же надо умудриться!

Мелькает мысль предложить таксисту свой “гвоздик” от Тиффани, но за такие деньги меня должны отвезти не в Беверли – Хиллз, а прямиком в мое семнадцатилетнее прошлое. Но с этим я и без таксистов отлично справляюсь, так что очередная идея отметается, других же, увы, не возникает.

Постояв немного, бестолково поозиравшись, понимаю, что это контрпродуктивно и решаю идти.

Куда? Зачем? Черт его знает! Мне слишком плохо, а так хотя бы не тошнит.

Обхватив себя за плечи, бреду,