История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад

— оно воспринимается как часть объективной реальности, которая делает возможной духовную жизнь. Сердечная химма — это орган прорицания, отвечающий за воображение и за разделение человеческой сущности на различные уровни — от материального до Божественного (ср. с неоплатонизмом и гностицизмом).

Говоря о суфизме, нельзя не рассказать о Джалаледдине Руми (1207–1273), не столько потому что, он самый известный суфий на Западе, а скорее благодаря влиянию, оказанному его стихами на исламскую и арабскую культуру (хотя он и писал на персидском языке), и тому, что он обновил и оживил исламизм. У Руми, уважаемого ученого-законника, который жил в Конье в Малой Азии, было множество учеников. Но однажды произошло событие, изменившее всю его жизнь. 29 ноября 1244 года в Конью пришел шестидесятилетний странствующий дервиш Шамсиддин Табризи. Встреча с ним изменила взгляды Руми, который стал учеником Шамсиддина. Ученики Руми начали ревновать его к Шамсиддину, и спустя несколько лет Шамсиддин был убит. Руми был безутешен и создал цикл мистических стихотворений, названных в честь друга «Диван Шамса Табризи», в которых повествуется о любви и скорби, и, несмотря на то, что в стихотворениях рассказывается о любви земной, в действительности в них описывается любовь Божественная. Ей же посвящено основное произведение Руми — «Книга двустиший» (арабск. «Матхнави» или персидск. «Месневи», то есть «О сути всего сущего»), большой мистический эпос, состоящий из примерно 45 000 строк. В нем интерпретируются тексты Корана, исламско-суфийские традиции, притчи, легенды и мотивы, заимствованные из устного творчества народов Востока и Средиземноморья, а также отразилось влияние древнеперсидской традиции.

Руми возглавлял школу «танцующих дервишей», довольно рано ставших известными на Западе. Он продолжил давнюю персидскую традицию, которая изначально связывала суфизм с экстатическим танцем, ритуальной религиозной музыкой и поэзией. Особое внимание нам хотелось бы уделить тому, как Руми со всей страстью и непревзойденной поэтической силой воспевает Божественную любовь, часто повторяя идею аль-Халладжа о том, что «без любви мир был бы безжизненным».

Руми живет в мире, состоящем из многих уровней. Человеку предстоит перейти от растительного и материального уровня к животному и человеческому, а затем — к разумному и духовному и достичь Божественного, миновав ступень ангелов. В его системе образов есть также утверждение, что отношения человека и Бога подобны отношению капли и океана: растворяясь в океане Божественного, человек сам становится частью Бога. Однако Руми заходит еще дальше, утверждая, что человеческое является обязательным условием для возникновения Божественного начала:

Сердце Властителя хранит мой образ. Без моего образа сердцу Властителя было бы плохо [то есть, только увидев свое отражение в моем образе, он может стать самим собой]. Мысль моя светится светом всех Божьих созданий, небеса были созданы в первую очередь для меня.[18]

Используя стихи, песни и танцы под звуки свирели, он достигает экстатических переживаний, в которых сливается воедино с началом, породившим его. Создавая образ тростниковой свирели, Руми рассказывает о зарождении музыки и вызванных ею стремлениях, как, например, в известном вступлении к «Книге двустиший»:

Вы слышите свирели скорбный звук?

Она, как мы, страдает от разлук.

О чем грустит, о чем поет она?

«Я со стволом своим разлучена.

Не потому ль вы плачете от боли,

Заслышав песню о моей недоле.

Я — сопечальница всех (тех), кто вдали

От корня своего, своей земли». […]

Любовь честна, и потому она

Для исцеления души дана. […]

Ее дыхание земную плоть

Возносит в небо, где царит Господь. […]

Любовь способна даровать нам речь,

Заставить петь и немоте обречь.

Со слухом друга ты свои уста

Соедини, чтоб песнь была чиста.

Кого навеки покидает друг,

Тот, как ни голосист, смолкает вдруг.

Хотя напевов знает он немало,

Нем соловей в саду, где роз не стало.

Влюбленный — прах, но излучает свет

Невидимый любви его предмет.

И всякий, светом тем не озаренный,

Как бедный сокол, крыл своих лишенный.

Темно вокруг и холодно в груди, —

Как знать, что позади, что впереди?

Для истины иного нет зерцала —

Лишь сердце, что любовью воспылало.

А нет там отраженья — поспеши,

Очисти зеркало своей души.

Нам, представителям современной европейской культуры, сложно представить, что сердце может быть проницательным и умеет мыслить, размышлять и созидать. В нашем понимании все эти функции присуши мозгу, однако человеческие представления со временем менялись.

Представления о сердце различаются в зависимости от культуры, породившей их, и времени их возникновения. Различные образы создают разные системы взглядов, которые существуют одновременно друг с другом. Каждая из них может считаться по-своему истинной или обоснованной. Это призывает нас к терпимости, чему учит известное стихотворение Ибн Араби, андалузского мистика сердца, который жил в поликультурной Европе:

Сердце мое примет любые формы:

Оно — пастбище для газелей,

Христианский монастырь и языческий храм,

Кааба мусульманских пилигримов,

Дощечки Торы и свиток Корана.

Религия моя — любовь.

И где бы ни повернул Бог караваны свои,

Лишь в любви вера моя и истина.[19]

Эти слова исламского мудреца можно считать призывом к терпимости в ту эпоху, когда в силу обстоятельств взаимоотношения между европейской, иудейской и арабской культурами были достаточно сложными. Родич родичу злейший враг, и поэтому мы бы хотели завершить эту главу напоминанием о том, насколько сильное влияние арабская культура оказала на нашу собственную, европейскую.

ВЛИЯНИЕ АРАБСКОЙ КУЛЬТУРЫ

НА ЕВРОПЕЙСКУЮ

Как известно, после паления Римской империи именно арабы продолжили развитие греческой философии и других наук. Этому способствовали, например, такие философы, как Ибн Сина, или Авиценна (980—1037), и Ибн Рушд, чье латинизированное имя было Аверроэс (1126–1198). В первую очередь благодаря сделанным Аверроэсом переводам сочинений Аристотеля и комментариям к ним Аристотель стал известен философам эпохи Высокого христианского Средневековья, и на его работы опирался Фома Аквинский.

Однако влияние арабской культуры заключалось не только в дальнейшем развитии античных наук и философии — сама по себе она также оказала значительное воздействие на европейскую культуру. Европа приняла арабский мистицизм и алхимию. Различные отголоски этого воздействия проявились даже в эпоху Возрождения, когда алхимия и мистицизм образовали отдельное религиозное направление, связанное с традицией софистики. Согласно этой традиции, восходящей к гностицизму и поздней античной мистике, сердце является