История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад

в буквальном смысле источником знаний и, следовательно, философии. София, то есть мудрость, изображалась в виде цветка, растущего из сердца, или источника, который течет из сердца и утоляет жажду. В арабском искусстве и искусстве суфизма образы цветка и розы были центральными.

Мусульманские территории на юге Испании были важным звеном, соединяющим античные и европейские традиции. Исламская культура пустила глубокие корни как раз в этом регионе, а именно — в Андалусии, которая оставалась мусульманской до конца XIII века, когда власть мавров ослабла и они частично потеряли свои владения. Однако Гранада, процветающий центр арабского искусства и культурной жизни, оставалась арабским анклавом вплоть до 1491 года, времени ее завоевания Фердинандом и Изабеллой. В арабской Андалусии переживала период расцвета не только исламская, но и европейская культура.

Кордова — город, в котором жил, между прочим, Аверроэс, — была центром культурной жизни. Здесь греческая Античность пережила свое первое возрождение, за двести лет до прихода Ренессанса на юг Европы. Однако в европейскую культуру пришли из Андалусии не только отголоски греческой науки, философии, а также мистика и алхимия. Именно в Андалусии, под влиянием арабской культуры на европейский образ мышления и восприятия, зародились новые представления о любви, пришедшие затем в Европу через Окситанию (Южную Францию) в виде поэзии трубадуров.

После греков арабы являются наиболее утонченными знатоками любви в истории человечества. Любовными мотивами проникнуты глубокие и вместе с тем игривые повествования «Тысячи и одной ночи». Ночь — время рискованных любовных приключений. Юмор и едва уловимые намеки, музыка и мистика, еда и эстетические наслаждения — все это было частью арабского искусства любви. Одетые в шелк, прикрывающие лицо женщины и полураздетые исполнительницы танца живота — лишь два характерных противоположных образа, присущих этой традиции. В отношении к одежде проявляется различие между европейской и арабской культурами. Мы считаем раздевание добродетелью, для арабов же добродетель и искусство заключаются в умении прикрыть тело. Им нравится скрываться, нам — показывать себя.

Женщины из высших слоев общества зачастую стремились окружить себя куртуазными музыкантами и поэтами. Поэтов любви множество. «Плох тот, кому чужды любовные страсти», — провозглашал лирик аль-Аббас из Басры. В этом он стал предшественником трубадуров. Само название «трубадур», возможно, образовано от арабского тараб, что значит «музыка». Первый окситанский поэт-трубадур Гильем Аквитанский (1071—около 1126) был, по всей видимости, знаком с Южной Испанией не только как воин: тема любви в его произведениях подверглась влиянию поэта-философа Ибн Хазма (ум. в 1064) из Кордовы и его знаменитого цикла стихотворений «Ожерелье голубки». Вопреки или благодаря несчастной любви Ибн Хазм воспевает все проявления эротики, одновременно считая любовь самым важным в жизни, что было обязательным для романтической любви. Знакомясь с поэзией трубадуров и арабской литературой, большинство читателей смогут ощутить сходство между любовными идеалами и толкованием образа сердца в этих литературных источниках. Арабская литература имеет множество подобных литературных предшественников. Наиболее выдающимся поэтом возвышенной любви был, очевидно, Ибн Дауд (ум. в 909), написавший эротическую антологию под названием «Книга цветов». Ибн Дауд был представителем того же литературного направления, к которому принадлежал Ибн Араби.

Роль арабской культуры, сложившейся на юге Испании, в формировании ключевых концептов культуры европейской осознается еще не до конца. Никто из ученых, занимающихся историческим анализом процесса развития идей, не отрицает влияния Аверроэса или других арабских философов и ученых, однако воздействие арабского учения о сердце на образ сердца в Европе практически не изучено. То же касается и суфизма как такового. Пути истории зачастую непостижимы и удивительны. И в истории бывают случаи, когда пустяк переворачивает все с ног на голову, а одно-единственное слово может стать зерном, из которого вырастет целая культура. В первую очередь это касается «книжных» культур — например, исламской культуры арабов и христианской культуры европейцев. Европейская культура была бы иной без арабской, так же как без Библии не появилось бы Корана.

Арабское влияние на европейскую культуру оказалось столь же ощутимым, как и Великие географические открытия начала XVI века, с которых началась всемирная колонизация. Научное наследие греческой Античности, хранимое и развиваемое арабами, стало основой научной революции Возрождения и нового взгляда на мир, которые, в свою очередь, подготовили почву для той фазы экстравертности и открытости, в которую Европа входит сейчас. Открытие новых континентов быстро превратилось в завоевание и искоренение культур иных народов. Неслучайно, возможно, именно испанцы, находившиеся под влиянием арабов, стали первыми в этой сокрушительной волне завоеваний. Наиболее жестокими были завоевания Южной и Центральной Америки, где всего за несколько лет испанцы стерли с лица земли целые цивилизации. Одним из аргументов, которые испанцы приводили, пытаясь оправдать свою жестокость, были распространенные у ацтеков человеческие жертвоприношения. По мнению испанцев, вырезать сердце у живого человека было настолько бессердечным, что такую культуру вполне заслуженно следовало в буквальном смысле стереть с лица земли. В 1531 году епископ Мексики сообщил, что в его епархии разрушено более 500 храмов и уничтожено свыше 20 тысяч идолов. Наиболее сильный ущерб нанесло почти полное уничтожение религиозной и светской литературы ацтеков. Коллективная память цивилизации была стерта — и в связи с этим можно задаться вопросом о том, кто же все-таки был более бессердечным. Если ценность человека в том, чтобы убивать, ответ очевиден: в XVI веке ацтеки были практически истреблены. Несмотря на ущерб, нанесенный эпидемиями и внутренним упадком, нет никаких сомнений в том, что эта цивилизация Центральной Америки исчезла именно по вине христианских завоевателей. В ходе нашего сравнительного анализа культур возникает целый ряд вопросов, так как здесь мы наблюдаем столкновение двух цивилизаций, причем образ сердца является центральным в обеих. В христианстве с его арабо-семитскими корнями сердце символизирует страдание и любовь, которая, воплощаясь в любви к ближнему, составляет основную догму христианства. Следовательно, христиане должны проявлять терпимость по отношению к другим народам — даже если те, согласно Библии, «ни иудеи, ни эллины». Однако эти моральные принципы были забыты, когда в Мексике христиане-европейцы столкнулись с иной культурой, для которой сердце и жертвоприношение имели другое значение и играли совсем иную роль.

Одним из немногих современников, кто осознал эти несоответствия и уже в XVI веке поднял вопрос о бессердечности, был эссеист Мишель Монтень, к которому мы еще вернемся в отдельной главе. Для него представители иной цивилизации — зеркало нашей собственной культуры, а такие взгляды на удивление современны. В эссе «О каннибалах» он спрашивает, что хуже — убить пленника и затем съесть его тело, как делали некоторые племена бразильских индейцев, или же пытать и издеваться над живыми, медленно приводя