История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад

представления, лежавшие в основе жертвоприношений, воспринимались, очевидно, как истинные объяснения того, как возникает и погибает мир. И если жертвоприношения были столь обильны, то это было, по-видимому, связано с короткими временными интервалами между календарными циклами. В большинстве других культур и религий Вселенная создается раз и навсегда (например, в иудейско-христианской), или же циклы сотворения мира и его гибели происходят с промежутками в миллионы или миллиарды лет (как в буддизме). У ацтеков же циклы были короче и наделялись различными характеристиками. Век пламени продолжался не дольше чем два раза по 52 года. В конце этого периода наступал конец света. Это означало, что конец света не воспринимался sub specie aetemitatis[20] или в длительной (теоретически) временной перспективе, как в других культурах, но всегда как нечто предстоящее. По этой причине было важно дать Солнцу питание в форме крови и сердца с помощью жертвоприношений. Поэтому и приносили в жертву столько людей, а при приближении конца света количество жертв увеличивалось. А согласно религиозным и астрологическим прогнозам, конец света как раз совпадал со временем прибытия испанцев в страну ацтеков. Тогда же ожидалось возвращение бога Кетцалькоатля, который должен был появиться на своем корабле из-за моря с востока, чтобы спасти мир. Кортес очень умело использовал эти верования ацтеков.

На основе космической аналогии с Солнцем как центром Вселенной ацтеки сделали сердце центром человека, как физиологически, так и религиозно. Представление о том, что существуют аналогии между микрокосмом и макрокосмом, между человеческим телом и Вселенной, известно нам и из других культур. Однако у ацтеков идея о том, что именно сердце поддерживает жизнь в человеке, выражена более радикально, чем в любой другой культуре. На языке ацтеков слово «сердце» образовано от глагола йоллотль, означающего «жить, оживлять, рождаться». Сердце живет, бьется, оно горячее, и оно дает человеку жизнь. Сахагун пишет о том, что «сердце управляет всем». С физиологической точки зрения современному европейцу нетрудно согласиться с Сахагуном. Такое мог сказать и анатом-алхимик эпохи Возрождения. Еще одна общая черта со средневековой Европой — отсутствие в языке ацтеков разницы между сердцем, умом и душой. Однако, обладая божественным и космическим потенциалом, слово «сердце» в языке ацтеков имело более широкое значение, чем в других языках, которые также связывают сердце с рассудком.

Роль сердца в религии ацтеков объясняет нам и то, почему они одобряли человеческие жертвоприношения. Ацтеки считали, что без жертв и государство, и народ погибнут. К тому же, отдавая свое сердце богам и Солнцу, человек обеспечивал себе место в загробном мире: он мог стать божеством и избежать вечного мрака в подземном царстве, то есть самого страшного, что могло случиться с человеком. Соответственно способ, которым человек умирал, имел решающее значение для того, станет ли он частью божественного света или вечной тьмы в потустороннем мире.

Сердце не только занимало центральное место в представлениях ацтеков о возникновении и гибели Вселенной и возможном воскрешении в загробном мире. Оно считалось также центром познания и восприятия человеком всего того, что его окружает на Земле. Кроме того, сердце было главным сюжетом письменной мудрости ацтеков и их поэтических описаний жизни на Земле, что нашло свое отражение в их древних песнях, так называемых Cantares Mexicanos[21], записанных неизвестным автором в период 1536–1565 годов (и которые следует отличать от религиозных песен, записанных Сахагуном). Центральными образами этой «альтернативной» поэзии-мудрости, в которой нередко прослеживалось критическое отношение к человеческим жертвоприношениям, были «цветок, сердце и солнце». Чрезвычайно важна была и форма стиха, так как в соответствии с ней происходило и формирование человека. Пластичность человека — аналог нестабильности мира, и поэтому она требует жесткой художественной формы. Нечто подобное можно наблюдать и в других эстетических культурах — например, в египетской.

Цветы и птицы также взывают к сердцу. Так, песнь о прекрасной птице (кетцаль) возникла нс на земле, ее красивая мелодия поднимает нас к небу:

Певец растрогал меня до слез.

Мои мысли поднимаются вверх и

прокладывают себе путь к небу,

и я облегченно вздыхаю.

Певец облегченно вздыхает и желает стать птицей, чтобы взлететь к небу. Это означает, что он понимает: красота птицы и звучание песни имеют божественное происхождение. Именно сердце познаёт эту связь, и оно способно улететь дальше, чем могут представить себе птица (кетцаль) или песня. Все чувства сконцентрированы в торжествующем сердце, которое обладает даром предвидения, и ему открывается Вездесущий на небе: «Да, мое сердце смотрит туда, где есть Ты, Ты, Ипалнемоа!»[22]

Певец жертвует богу красивый цветок, похожий на сияющее сердце. В этом образе — основа для аналогии между земными целями, главными символами которых являются цветок и птица, и небесными, потусторонними, древнейшим символом которых является солнце. И цветок, и солнце воплощаются в сердце, кровавом человеческом цветке, в который вселяет жизнь божественное солнце. Цветок является, с одной стороны, символом силы земли и красоты, с другой — божественного присутствия. Красота мира напоминает сердцу о том, где оно должно находиться. Подобные религиозные мысли приносят утешение и воинам, даже если они знают, какая смерть их ожидает (куплет 5-й, песнь XVI):

Ничего не боится мое сердце, там, на поле боя;

я жажду умереть от удара ножа,

да, наше сердце желает себе смерти на войне.

Эти представления ацтеков помогают нам понять, почему они приносили в жертву сердце и почему это не вызывало протеста у потенциальных жертв. Если,  конечно, песни не служили альтернативой или критикой этого ритуала. Песни раз за разом подчеркивают связь между песнью и индивидом, и песнь действенна только для такого индивида, который научился «разговаривать со своим сердцем». Человек может достичь единства с божественным сердцем и узнать, что «цветы и песни» есть во всем.

Тот факт, что ацтеки были по нашим понятиям столь бессердечны и в буквальном смысле слова лишали людей сердца, сам по себе есть доказательство того, насколько относительна жизнь чувств. Для ацтеков принести в жертву сердце означало спасти его, чтобы оно продолжало биться как для человека, так и для Вселенной, в то время как мы в смерти сердца видим лишь гибель. Современная западная медицина делает все возможное, чтобы как можно дольше поддерживать жизнь сердца. Поэтому мы оказываемся во власти предрассудков, когда оцениваем модель переживания эмоций, присущую другим культурам. Мы также не замечаем, насколько наши собственные чувства зависят от наших мыслей и представлений, что подчеркивал Ницше в