Бог, которому нужен врач - Владимир Дмитриевич Коваленко

Первая предлагала сойти с ума, ужаснуться неорганизованности, глупости и бесцельности существования человека, ужаснуться собственному прошлому, его неказистости и ненужности. Это дополнялось опцией испугаться любой военизированной структуры, любой организации, любого насилия, и стать пацифистом и пассивным гомосексуалом, до конца своей жизни отстаивая права сирых и убогих, нося двухцветный флаг на лацкане и писать стихи про подростковые травмы верлибром.

Второй путь требовал бо́льших ресурсов, времени и решительности, потому что звал во внутреннюю эмиграцию. Я выбрал второе.

Каждый день вырабатывал установку, что внешнее не является реальным, а самое настоящее – это внутренний мир, который и является сущим. Все внешние задачи от уборки постели до хозяйственных работ были лишь способом уйти поглубже в себя, открыть новую грань в непонятой душе. Ближе всего к земле я ощутил себя за ужином в столовой, почти полностью вернувшись в тело, когда накалывал котлету на вилку и, подняв ее перед глазами, долго рассматривал прожилки, запекшуюся с правой стороны корочку и черные вкрапления молотого перчика. Во время еды тело и материя брали верх, и я старался долго не находиться в таком состоянии, потому что это приводило к нарушению в психике, так как выпасть из пограничья и ощутить себя узником в лагере, обреченным на пожизненный колпак из-за участия в чем-то секретном – не самая лучшая перспектива.

Отбой.

Свет погашен, заключенные расположились на койках, и только двое соседей перешептываются, пытаясь построить теорию, что еще может быть на таком объекте. Кому-то до сих пор было важно целеполагание, они рвались узнать суть своего пребывания в комплексе и, шире – на Земле. Сначала все было темным и тихим, как будто сам процесс сна не предложит ничего необычного. Какое-то время сквозь трепыхающуюся пустоту дремоты я слушал, как двое обсуждают собственные догадки и домыслы.

– А я тебе говорю, что основная часть комплекса – под землей, а здания построены для маскировки, я обмозговал архитектуру, исходя из расположения окон, получается какая-то ерунда.

У первого был низкий голос с хрипотцой.

– И что там?

У второго был еще юношеский голосок.

– Очень странные конструкции получаются, как будто в этих зданиях на всех этажах проводят какие-то концертные или танцевальные мероприятия, мне кажется, что это все маскировка какая-то, и реальные объекты закопаны.

– А что тогда под землей может быть, как думаешь?

– Вариантов не так много, на самом деле – какой-то узел связи, ядерная оружейка или космос, учитывая, что крупные объекты в комплекс не завозят, я, по крайней мере, не видел, чтобы что-то вроде ракеты, самолета или танка сюда проникало, может быть, какой-то секретный вход есть, но пока можно сказать, что технику тут не делают, а значит, скорее всего, просчитывают, конструируют и испытывают какие-то некрупные детали или объекты.

– А что, как думаешь?

– Ты заметил, что за все время мы здесь ни одного ученого не увидели?

– Это… да…

– Не так долго тут сижу, но пока что вокруг караульные, связисты, офицеры, штабные, повара, бухгалтера да особисты, и так много их, как будто кроме пары сотен заключенных и нет никого, словно они сами себя охраняют. Под землей они все делают, говорю, под землей.

– Боеголовки делают?

– Скорее всего, нового поколения. Представляешь, там, под нами, лютое число этого самого взрывчатого вещества в тротиловом эквиваленте, чуть что не так, и полетим мы с тобой в этот самый космос на собственной тяге.

– В виде звездной пыли.

Исидория я встретил на третью неделю моего заключения, в тюремной столовой, его было нетрудно узнать по густой косматой бороде и характерному полубезумному выражению глаз, прямо как на фотографии в досье у покойного Якова. Исидорий был невысоким, старым человеком с умными и уставшими глазами. Сначала он не понял, о чем идет речь, но, когда я объяснил во второй раз, начал одобрительно кивать. Известие о гибели Якова его сильно расстроило, зрачки словно свернулись и стали излучать меньше света. Обменявшись приветствиями и взяв пищу, мы сели за один стол и наконец-то смогли серьезно поговорить.

– Искренне прошу меня простить; если бы я мог сам вас предупредить об этой богопротивной напасти, я бы непременно постарался вас спасти. Они пришли ночью, дали десять минут на сборы и увезли, я просто не успел, не предугадал, не знал, что происходит, мне весь ужас происходящего объяснили только здесь.

Глаза виновато, по-щенячьи, уткнулись в пол. Стало даже жалко старика.

– Не вините себя, вы оказались в той же ситуации, что и мы с Яковом.

– Вы представляете, я половину жизни занимался мухоморами и совсем не ждал, что грибы приведут меня к краху и погубят лучшего торговца картинами! Яков, бедный Яков!

– Вы и правда занимались мухоморами?

– Занимался ли я? Я был владельцем мухоморной империи, именно благодаря мне этот гриб стал популярен и достиг тех небывалых высот! Именно благодаря моим инвестициям сначала стали появляться популяризирующие материалы, а потом уже и откровенные призывы к употреблению мухоморов. Как жаль, что я теперь никогда не вернусь к родным красным грибочкам.

Он прикрыл глаза рукой, словно собирался заплакать, но просто просидел так какое-то время.

– А почему вы решили, что не сможете вернуться?

– В смысле?

Исидорий дернулся, словно вырвался из лап страшного сна.

– Ну, когда нас отпустят, вы же можете вернуться в бизнес.

– Ты шутишь?

Исидорий потряс бородой и посмотрел на меня с выражением наивысшего непонимания.

– Нас же должны отпустить после того, как проверят на…

Фразу я не договорил. Она оборвалась и упала куда-то вниз, в самую глубину души, оставив после себя неприятное послесловие, словно грохот пустого ведра. Повисшее молчание убило все смыслы, плавающие над головами в столовой, подрезало крылья и выбросило любую надежду. Исидорий с искренним сожалением смотрел мне в глаза, в которых, видимо, была только боль и молчаливый крик, какой только и может быть в человеческих глазах. Все встало на свои места, выражение глаз Исидория давало исчерпывающий ответ, что нас никуда не отпустят и выхода из положения просто не существует.

– А… что же с нами будет?

Исидорий обернулся на людей и еще раз улыбнулся. Мы замолчали и в тишине кое-как затолкали в себя еду. После немного посидели, посмотрели по сторонам.

– Да… жалко Якова, великокультурный был человек, чуткий.

Исидорий сказал это непонятно зачем, уставившись в потолок. Его фраза ввергла меня в ступор, и пришлось выдавить из себя:

– Ну да, ну да.

Оставив бледные пластиковые подносы в месте