Бог, которому нужен врач - Владимир Дмитриевич Коваленко

class="p1">Сидя на жестяной скамейке, устремив взгляд на зимний вид из окна первого этажа, я думал только об одном, может ли быть листику интересно, что происходит внутри. Обдумав эту мысль, я перешел к следующей: «Только листья да редкие птицы могут пытаться узнать о происходящем, скрытом толстой пеленой тайны, прикосновение к которой грозило перспективой оказаться в допросной комнате у службы внутренней безопасности».

Настроение природы за окном было типичным для января в средней полосе России, небо вздулось серым, как будто его накачали свинцом, а голые деревья, усыпанные снегом, напоминали о неминуемой скоротечности жизни. Сконцентрировав внимание на желтом листе, я постепенно входил в медитативное состояние, в котором перед настоящими глазами где-то глубоко в сознании восставали древние архитипические образы, напевающие о седой доцивилизационной старине.

Так я и сидел, уперев руки о колени, не отрывая взгляд от прилипшего припозднившегося листа. Шаманский танец образов и смыслов уносил меня подальше от фильтрационного лагеря, берцовых ботинок, запаха казармы, металла и смазки. Сначала на место привычного сознания пришла чернота, которая уже скоро сменилась на ничто. Я испарился и расщепился на атомы. Ничто крутилось и вертелось, извивалось, а потом все смолкло. И появилась ящерица, которая восходит по отвесной холодной скале наверх, туда, где на остром кончике камня занимается рассвет. В предутреннем мороке все вокруг серое, ящерица сливается с камнем, и только быстрые движения выдают в ней живое существо. Быстрыми, дерганными движениями потомок динозавров достигает самой вершины и словно замирает, став камнем. Только изредка раздвоенный язычок вырывается из пасти. И вот вдалеке из-за горного кряжа поднимается ласковое солнце. Его острожные первые лучи начинают нежно ласкать чешуйчатую кожицу одинокой ящерки, чем выше поднимается звезда, тем ярче вокруг вырисовываются краски окружающей природы. Чем выше продвигается светило, тем сочнее и живее становятся оттенки горных цветов, травы и кустарника, мир напитывается жизнью, горный воздух пропитывается теплом. Чешуйки ящерки начинают играть непередаваемыми оттенками зеленого, золотого и оранжевого, которые переплетаются и отсвечивают, являя творцу красоту его замысла.

– Э, это, Василич не здесь?

Медитацию прервал старший лейтенант, высунувший из-за двери свою покрасневшую голову с типичной для людей такой профессии жиденькой челкой.

Я моментально выпал из путешествия по горным лугам, на которых пасутся олени с роскошными рогами, и понял, что уставился на белую плитку, которой какой-то, не обладающий вкусом человек, выложил пол в нашем бараке. На вопрос старлея я только медленно повернул голову и тупо посмотрел на офицера.

– Чего смотришь? Василича не было?

Не дождавшись ответа, старший лейтенант испарился так же стремительно, как и ворвался в мой трепетный мир, оставив в метафизическом полотне невосполнимый пробел. Я попытался собраться с мыслями снова, но ничего не получалось, все вываливалось и перемешивалось, мысли не выстраивались, меняли и перепрыгивали друг друга.

Рефлексию как таковую в таких местах не любили и не любят, если не сказать больше – ненавидят. Идеальный заключенный – заключенный, думающий только и исключительно о том, как лучше выполнить поставленный ему приказ администрацией лагеря. И вся трагедия моего положения заключалась в том, что я попал в место, где большинство людей были заняты именно этим. Такая вопиющая пустота обыденности и сплошная монотонность могли ввергнуть любого мало-мальски образованного человека в самую острую фазу безумия и отчаяния, но я научился существовать как бы в двух мирах, первый из которых состоял из побудки, упражнений, построения, завтрака в столовой, общения с оперуполномоченными, обеда, каких-то невнятных дел, ужина, отбоя и сна.

Вторая же часть бытия, более метафизическая и наиболее полная, состояла в глубоком проникновении в собственное «я», чтении мантр и возведения границы между внешним и внутренним. В этом втором мире на лунных лугах водились прекрасные белесые единороги, по дереву мироздания путешествовали духи предков, а в глаза заглядывала бездна всевидящего Творца.

Я помотал головой, чтобы прогнать роящиеся мысли, встал со стула и прошелся по казарме вперед-назад, чтобы размяться и придать сознанию форму. Взгляд снова упал на прилипший к окну лист, который не передвинулся за это время ни на миллиметр, несмотря на порывистый ветер за пределами фильтрационного лагеря.

Эмоциональное состояние военных на этом объекте, казалось, не менялось никогда, сотрудники монотонно играли в пинг-понг, и даже водку в ресторане пили с выражением, подобным выражению древнего языческого истукана – не воспринимая земные блага всерьез. Кроме обсуждения погоды, биографий и несекретных аспектов службы, у этих людей не было никаких тем для разговора, поэтому вся коммуникация сводилась к неминуемому фарсу, наблюдать и участвовать в котором было скучнее, чем в посиделках уездного ДПС в сауне на улице Ленина.

Сюда меня привезли, обыскав и отобрав телефон, на автобусе с зачерненными в ноль стеклами, чтобы не было видно дороги. Очевидно, автобус делал много кругов, чтобы нельзя было установить расположение засекреченного комплекса по памяти.

Сам комплекс был странным. Казалось, что тут не только содержат заключенных, но и занимаются чем-то еще, но чем точно – не ясно. В какой-то момент я остановился на мысли, что здесь делают очередную большую ядерную ракету. Ведь в моем положении вопрос целеполагания, как и в выборе идеологии, состоял только в выборе той или иной картины мира. Кому-то ближе кофе в стаканчике, серебристый ноутбук, билет в Амстердам и крафтовое пиво, поэтому он предпочитает «независимых» политиков и оппозицию, читает все новости про них, публикует призывы, поражается неорганизованности и запущенности всей жизни в России. Кому-то же ближе поставить мангал на газоне в парке, слушать группу «Любэ», парковать внедорожник на тротуаре и носить свитер с v-образным вырезом на голое тело, поэтому он любит шутки про «Эту страну не победить», портреты Сталина и старые советские фильмы. Эстетика первична, уже на нее сверху накладывается этика и идеология, человек выбирает картину мира, в одной есть Амстердам и кофе, в другой мангал и Сталин. В моем мире был закрытый колючей проволокой периметр и возможное изготовление ракет в комплексе. Результаты вероятного использования этих самых ракет и смерти тысяч людей меня никак не беспокоили.

Само заключение здесь было чем-то наподобие йоги или аскезы, которая дарила ощущение океанической медитативности, а это, в свою очередь, позволяло бесконечно углубляться в себя, распознавая миллионы оттенков собственной души и, возвышаясь над всем материальным, карабкаться в высшие сферы по древу мироздания. Единственным недостатком такого эскапизма были частые вторжения извне, вроде того, что сейчас учредил товарищ старший лейтенант.

Я снова посмотрел на желтый лист. Голые деревья напомнили об осени в Комарово, семейной даче, напомнили родителей и брата. Чем чаще думал о