Мама для дочери босса - Елена Валерьева

— У моего дома.

Вот теперь в глазах вспыхнуло настоящее.

— Что она вам сказала?

— А вам правда интересно? Или вы уже готовите версию, почему мне не стоит ей верить?

Он шагнул ближе.

— Ева.

— Нет, Арсений. Сегодня я спрашиваю. Это правда? Что у неё были психические проблемы после родов? Что она лечилась? Что всё было не так просто, как «безответственная мать исчезла»?

Он молчал слишком долго.

— Правда, — сказал наконец. — Частично.

Я сжала визитку в пальцах.

— Почему вы мне не сказали?

— Потому что это не моя история, чтобы пересказывать её как оправдание.

— Но свою версию вы рассказали.

— Свою — да.

— Очень удобно.

— Нет. Больно.

Тишина.

Он смотрел прямо на меня. Без защиты. Без сарказма. С той усталой прямотой, от которой становилось только тяжелее.

— Я не скрывал, что Инесса болела, — сказал он. — Я скрывал степень. Потому что это не даёт ей автоматического права снова входить в жизнь ребёнка, когда ей удобно.

— А вам автоматически даёт право решать, когда ей можно?

— Да. Если речь о безопасности Майи.

— Может, вы просто боитесь, что она разрушит вашу картину?

На этот раз он дёрнулся, будто я ударила.

— Картину?

— Да. Где вы — единственный надёжный взрослый. Где всё под контролем. Где проще искать новую женщину, чем признать, что старая история не закончена.

Лицо у него стало жёстким.

— Вы сейчас говорите не со знанием, а под её влиянием.

— А вы сейчас защищаетесь, потому что я попала.

— Нет. Я защищаю дочь.

— От матери?

— От повторного исчезновения!

Голос ударил по холлу так резко, что даже я замолчала. Потому что вот оно. Настоящий страх. Не потерять власть. Потерять ребёнка ещё раз — уже по-другому.

Он провёл рукой по лицу и уже тише сказал:

— Майя помнит её рывками. Вспышками. Недосказанностью. И каждый раз, когда Инесса возвращалась, потом было хуже. Ребёнок не обязан жить в режиме: сегодня мама есть, завтра нет, через месяц снова здравствуй. Я этого не допущу.

Мне нечего было возразить сразу. Потому что это тоже было правдой. Его правдой. Тяжёлой, грязной, но правдой.

— Тогда почему мне кажется, — сказала я после паузы, — что вы не только Майю защищаете? Но и себя.

Он посмотрел так, будто устал быть увиденным.

— Потому что вы слишком наблюдательная.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Я выдохнула.

— Я не хочу быть пешкой между вами.

— И не будете.

— Уже.

Пауза.

— Что вы хотите? — спросил он.

И вот тут я поняла, что не знаю. Вообще. Ни как женщина. Ни как участница проекта. Ни как человек, который уже слишком глубоко влез в чужую семью.

— Правды, — сказала я.

— Всей?

— Насколько возможно.

Он кивнул медленно, будто решался.

— Тогда приходите сегодня вечером. После того как Майя уснёт. Я расскажу всё, что касается меня. И всё, что касается проекта. Без купюр.

Я прищурилась.

— С чего такая щедрость?

— Потому что вы всё равно останетесь, пока не разберётесь.

Проклятье. Снова прав.

В этот момент из игровой донёсся крик Майи:

— ЕВА-А-А! Где ты?

Я невольно дёрнулась на её голос. Он это заметил.

— Идите, — сказал он тихо.

— Это приказ?

— Это просьба.

Редкая птица — просьба от Воронцова. И, как назло, именно поэтому она прозвучала почти опасно мягко.

Я развернулась и пошла к игровой, чувствуя его взгляд между лопаток и понимая, что вечер будет тяжёлым. Возможно — самым тяжёлым из всех.

Глава 25

Глава 25

Глава 25

Вечером, когда Майя уснула, я долго стояла у её двери, не решаясь идти дальше. В доме было тихо. Такой тишиной обычно накрывает места, где слишком много красивых вещей и слишком мало простых ответов. Я знала, что Арсений ждёт меня на террасе, но тянула время, будто лишние пять минут могли что-то изменить. Не могли. И всё же я медлила, потому что догадывалась: после этого разговора назад уже не будет даже видимости дороги.

Терраса была полутёмной, с мягким светом ламп и влажным запахом сада после вечернего полива. Он стоял у перил спиной ко мне — без пиджака, с расстёгнутым воротом рубашки, и я вдруг подумала, что это нечестно — быть таким спокойным снаружи, когда у меня внутри уже всё вывернуто наизнанку.

— Я думала, вы будете проводить допрос в кабинете, — сказала я, подходя ближе.

— Я тоже так думал, — ответил он, оборачиваясь. — А потом понял, что если начну говорить это там, будет похоже на деловой отчёт. А это не отчёт.

Я села напротив. Он — не сразу. Сначала постоял, будто собираясь не просто с мыслями, а с той частью себя, которую обычно никому не показывал. Потом всё же опустился в кресло.

— Мы познакомились с Инессой, когда мне было двадцать семь, — начал он. — Ей — двадцать три. Она была яркая. Очень. Из тех женщин, которые входят в комнату — и всё перестраивается под них. Красивая, умная, нестабильная. Тогда мне это казалось живостью.

Я молчала. Потому что в его голосе не было ни злости, ни позы, ни попытки красиво пересказать прошлое. Только усталая точность человека, которому давно надоело врать самому себе.

— Сначала всё было… бурно. Легко. Громко. Потом начались качели. Исчезновения, примирения, скандалы. Потом беременность. Потом Майя. И после родов стало хуже. Намного.

Он взял стакан воды, но так и не отпил.

— В тот период я почти не понимал, что происходит. Я знал слово «депрессия», но не понимал, как она выглядит в жизни. Думал, пройдёт. Думал, надо просто собрать себя, её, дом. Думал, можно переждать. Был идиотом.

Я невольно отвела взгляд в сад. У меня слишком хорошо получилось представить эту картину: молодой, ещё не окончательно окаменевший Арсений, женщина, которую он любит, младенец, дом и полная неспособность признать, что одними усилиями здесь уже ничего не починить.

— Были панические атаки, срывы, провалы, — продолжил он. — Потом таблетки. Потом отказ от таблеток. Потом однажды она ушла из дома на сутки, оставив ребёнка с няней и меня с ощущением, что если я сейчас не заберу всё в жёсткий контроль, мы все просто утонем.

— И