АдвокатЪ - Саша Фишер

Павел сдавленно фыркнул.

Когда Егор Савельич ушел, он положил листок перед собой и насмешливо уставился на меня.

— Вот не понимаю я, Аркашка, чего ты с ним возиться взялся! — высказался он. — Бумаги два листа извел, чернила, опять же. На что нам его товар? Шило на мыло менять?

Я опять не стал вступать в спор. Объяснять Павлу, что как раз на делах вроде вот этого Егора Савельича и строится репутация? Втолковывать, что доверие стоит много дороже платы? Раз он сам этого не понимает, то уж точно не я его буду учить прописным истинам нашей работы…

Егор Савельич вернулся быстро, четверти часа не прошло.

Влетел в контору взвинченный, раскрасневшийся, в глазах злой и веселый блеск.

— Сработала бумага-то! — с порога закричал он. — Я ему ее только под нос сунул, а он читает, глаза бегают. А я же не один пошел, Гаврилу позвал из скорняжной лавки. А он здоровяк, Гришка при нем сильно борзеть робеет. Проблеял, что бумага плохая. А я тогда говорю, как вы учили: «Говори, кому продал, вот мы у него и спросим!» И тут он сразу заднюю дал. Положил рубль серебром. И чернила вернул, как понял, что речь не про соседские обидки уже. И что ежели в его лавку городовой со свидетелями явится на разбирательство, то он век потом не отмоется…

Павел слушал, поджав губы. А под конец рассказа Егора Савельича так и вовсе поднялся и вышел в соседнюю комнату. Было слышно, как он там звенит кофейником.

— Пойдемте в мою лавку… эээ… Аркадий… как вас по батюшке? — прищурился Егор Савельич.

— Аркадий Ильич, — представился я.

— Пойдемте, Аркадий Ильич, — сказал он. — Без вашей помощи Гришка ни в жизнь бы мне деньги не вернул. В лавке и выберете, чем я отплатить вам смогу.

Лавка Егора Савельича была небольшая и занимала один из отсеков местного подобия гостиного двора. Внутри пахло сургучом, типографской краской и свечным салом. За прилавком дежурил длинный нескладный парнишка, косящий на один глаз. Когда мы вошли он как раз разговаривал с клиенткой, лицо которой оказалось мне хорошо знакомым. Это была Мария Лебедева, дочка доктора. И когда она меня увидела, то как-то не особенно обрадовалась. Сжала губы, гордо вздернула подбородок и сделала вид, что мы незнакомы.

— Здравствуйте, Марья Николаевна, — поздоровался я.

Она буркнула в ответ что-то невнятное. Егор Савельич же провел меня сразу за прилавок и принялся объяснять, где у него что.

— Вот тут, значит, у меня бумага рисовальная, писчая и почтовая — показывал он на ячейки по очереди. — Вот тут, значит, все писчие принадлежности. Непроливайки немецкие на той неделе привез, две штуки еще осталось. Вот тут, значит, свечи. Есть сальные, есть стеариновые. Конторские книги, значит… Сургуч вот есть еще.

Прилавок был сделан из множества ячеек, каждый товар занимал отдельную ячейку. На каждой ячейке — бумажный ярлык с подписью, что здесь лежит и ценой.

— Выбирайте, что вам нужно, Аркадий Ильич! — широким жестом обвел свой прилавок Егор Савельич. — Вы ведь мне не просто бумагу сегодня составили. Вы Гришке нашему такого фитиля этой бумагой вставили, что он теперь до Купалы заикаться будет.

— Вам уже платят за бумаги? — прохладно спросила Марья, которая пристально наблюдала за нашим разговором.

— Мне платят за результат, — ответил я. — За бумаги платят писцам.

— Не просто бумага, барышня! — вступил Егор Савельич. — А целая оглобля, которая одного ловкача нашего по маковке огрела! Память у него отшибло, ишь… А тут и память вернулась, и рубль серебром, и чернила.

Марья перевела взгляд на меня. Уже скорее заинтересованный, чем холодный.

Я же внимательно оглядел прилавок. Выбрал тетрадь в плотной обложке с крепким корешком. Выбрал ту, что с замятым уголком. Прямо сейчас прочность мне была важнее внешнего вида. Моток тесьмы взял. Несколько листов плотной бумаги. И свечу. Вот тут не стал скромничать, взял гладкую стеариновую. Такая горит дольше и ярче. И не так чадит. Секунду подумал и добавил к своему гонорару картонную папку для бумаг.

— Вот это я возьму, Егор Савельич, — сказал я.

— А чернильницу как же? — спросил хозяин. — И перо еще могу положить, тоже немецкое, гладко идет.

— Перо в конторе найдется, — усмехнулся я. — Мне же нужно, чтобы бумаги мои как тараканы по карманам не разбегались.

Тут Марья впервые слегка улыбнулась. И даже как будто сдержала смешок.

Егор Савельич что-то пробормотал и скрылся в подсобке. Вихрастый Степка тут же засуетился.

— Вот бумага, что доктор заказал! — торопливо проговорил он и плюхнул перед Марьей упакованную пачку листов. Глаза его быстро стрельнули в сторону двери, за которой скрылся Егор Савельич.

— Благодарю, — сказала Марья и потянулась к своему заказу.

Меня смутило даже не то, что Степка торопился. Торопятся все, когда хозяин за спиной. Смутило меня другое — пацаненок не взял пачку из ячейки с хорошей писчей бумагой, на которую перед этим показывал Егор Савельич. Сунул руку ниже, к сероватым стопкам, и слишком быстро плюхнул сверток перед Марьей.

— А ну-ка разверни пачку, — негромко сказал я.

— Чего еще? — огрызнулся Степка. — Ты тут теперь каждую бумажку что ли проверять будешь⁈

Но говорил при этом тихо, будто не хотел привлекать внимание своего дяди.

— Давай разворачивай, — настаивал я. — Что-то мне подсказывает, что ты совсем не то, что заказано, подсовываешь!

В этот момент из подсобки вышел Егор Савельич и хмуро уставился на племянника.

Скрестил руки на груди. Степка втянул голову в плечи и принялся разворачивать сверток. Показались сероватые листы, рыхлые и неровные, вроде тех, что мне наш конторский писарь отсыпал.

— Степка, дурья твоя башка! — взорвался Егор Савельич. — В заказе что было сказано? Бумага писчая «верже», наивысшего качества! Я же специально на Окуловской писчебумажной фабрике ее заказывал! Вчера только привезли! А ты что положил⁈

— А чего⁈ — задиристо шмыгнул носом Степка. — Доктору на писюльки и такая сгодится!

— Доктору как раз нужна хорошая бумага, — сказал я. — На рыхлой бумаге чернила расплываются так, что не разобрать, что написано.

— Батюшка сказал, что ему надо до суда записи в порядок привести, — сказала Марья. — И заплатил за самую лучшую бумагу!

Вот значит как. Значит доктор Лебедев не просто жалуется на память, он хочет формулировки переправить, чтобы в суде было не подкопаться. Вовремя же я тут оказался! В моей памяти зафиксирована одна запись, а на суде Лебедев намерен предъявить другую.

— Новая чистота порой выглядит подозрительнее грязи, — негромко проговорил