Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

Дай жаждущим весны без всяких «но».

Ты только, Персефона, постарайся. Харон, бедняга, пашет день и ночь. Придумал от фанатов обереги. Стал нервным, больше не читает книг.

Прикинь, жена, вот раньше были греки. Платон, мы облажались, извини. Когда душа совсем меня покинет, я сообщу. Вода кипит. Пойду. Листает ленту юная богиня и думает: как здорово в аду, как тихо, восхитительно и здраво. Супруг, конечно, бледненький, но свой.

Встаёт на землю и ложится в травы, чтоб ни один живой не стал травой.

Пиппин

Всё началось, когда Пиппин купил ведро. Пиппин как раз перед этим болтал с кузиной. Взгляд зацепился за вывеску магазина. Пиппин зашёл в магазин, хотя шёл к метро. Грабли, мотыги, секаторы, прочий скарб мирно лежали и ждали своих владельцев. Хоббит стоял, а куда ему было деться. Дома его дожидался тушёный карп, пиво холодное тёмное, сериал. Мелкие радости. Разве они в излишке?

Только ведро – голубое, большое, с крышкой прямо манило. И Пиппин ведро забрал.

Вскоре продолжилась сказка, спустя семь дней. Солнце уже пригревало теплей, весенней. Тук прикупил себе саженцы в воскресенье. Яблоня, – буркнул старик. Старику видней.

Пиппин приехал на дачу.

Сарай поник. Петли калитки сливались в надсадном скрипе.

Дача досталась от бабушки. Взрослый Пиппин не приезжал сюда. Разве что на пикник и искупаться – речушка текла вдали. Там ещё местные барышни загорали.

Выкопал ямку (лопату нашёл в сарае). И опустил туда яблоню. И полил, чтобы росла. Поливал из того ведра, что приобрёл у метро. Голубое, точно. Пиппин бы сам с удовольствием стал росточком, хрупкое семечко, тонкая кожура.

В нужное время на ветках созрели сны. Дивные птицы запели светло и звонко. Яблоко – сладкое лето в руке ребёнка, розовый бок океана, щека луны.

Хоббит желающим сны раздаёт, хитрец: дворнику Феде, уборщице тёте Вале.

Парень не хоббит, естественно. Так прозвали. Очень ему по душе «Властелин колец». Видишь, на озере вереск цветёт и дрок. Видишь, упала звезда на твои колени. Если червивые сны – попроси, заменят. Или обнимут: приятель, купи ведро.

Морра

Она вышла из дома, когда весь приличный народ собирался поужинать в тёплых уютных жилищах.

Вот скамейка – на ней ещё Ницше цитировал нищий.

Вот ступенька – днём мальчик вороне крошил бутерброд.

И на детской площадке убогий искусственный гном прятал в сумрак лицо с облупившейся масляной краской. Юго-западный ветер – последний романтик в завязке – прошептал, что хорошая мысль погулять перед сном.

Она, веря чутью, добралась до железных дверей с потемневшей табличкой, где буквы как слезы радиста:

– Мы приветствуем тех, кто в весеннюю ночь заблудился, кто бежит от насилия, стражников, слуг, егерей. Кто привычно бежит, но не знает, зачем и куда.

Она знала, что дверь неспроста привлекала табличкой. Дверь легко распахнулась, похоже приветствуя лично. И дорога легла, словно долгая складка у рта.

Встрепенулась кукушка. Чаёк запыхтел в котелке. Заиграл на гармошке Снусмумрик, немного печально, то есть самое время для маленькой паузы чайной. Тут откуда-то старый фонарь появился в руке. Вам известно: фонарь появился – обязан гореть, несмотря на болезни, проблемы, усталости, войны.

Наступили на жёлтый песок серебристые волны. Пробудился маяк, заворочались сны на горе.

Ощущение, будто другого на свете и нет.

Вот на тихой поляне прозрачный отряд хатифнаттов.

Вот волшебник, и шляпа, и радуг цветные канаты.

Вот насупился Хемуль, на бабочку глядя в лорнет. Скоро вишни в саду зацветут, красоту отразя. И поспеет клубника, а после ещё помидоры.

А она притащила домой к себе мрачную Морру, потому что нельзя без друзей. Даже Морре нельзя.

Морра вышла из леса, увидев, что светит фонарь мотыльковым мерцающим светом, волшебно красивым. Значит, смерть отменили каким-то небесным курсивом, в канцелярии сказочной лёд отменили и хмарь.

Дверь закрылась, уже тяжелее, со скрипом, сама.

За здоровье спасённой воздели молочные кубки.

Морра пляшет (одна), подобрав бесконечные юбки. Десять тысяч садятся на землю, и снова зима.

Новогодние люди

Новогодние люди уютны в своей прекрасности,

разноцветны, щедры на открыточные слова.

Но пока идёт снег, во дворе накануне праздников,

добровольной присяги на всякие безобразия, ходит-бродит дурилка, садовая голова.

У неё две сиамские варежки на резиночке.

Можно вылепить шарик, а можно – огромный ком.

По далёкому лету над лугом летают зинчики,

и бегут муравьино лазутчики и добытчики

Мир рождается заново, пахнущий молоком.

Заблудившийся ветер железом гремит, как латами, беспокойными крыльями хлопает по плечу.

Пока все занимаются ёлками и салатами,

говорит голова с фонарями, столбами, лампами, представляя, что всё это – бог, и она чуть-чуть.

По протоптанным рекам – следов коченеют трупики.

Дом угрюмый как дот, примерзают слова к губе:

«Просто дай мне дорогу, что будет не очень трудная.

Или трудную дай мне дорогу, но чтобы к Гудвину.

Просто дай мне судьбы, той судьбы, что меня слабей.

Дни-гирлянды – сверкучие, мелкие, словно оспины.

И снежинки, снежинки – как форму-то их просёк?

Как тебе удалось это таинство, добрый Господи?

Как к тебе снизошло откровение, старый Господи?»

Сверху голос: «Тому, кого нет, удаётся всё».

На кирпичном лице цедра окон горит веснушками.

«Ты уже у начала конца, у конца начал.

А не веришь в меня – размотай и надень наушники,

да вруби себе Янку, БГ или что там слушает

указатель дороги из жёлтого кирпича».

Когда в небе бутоны салюта раскроют лилии –

будет тьма, будет свет, будет голос в груди звенеть:

«И с чего ты взяла, что ты слабая, моя милая.

Ты, которая меряет лучшее время милями».

Город вздрогнет во сне.

Кто-то выключит резко снег.

Ёжик в тумане

Моя милая Лошадь, пишу тебе из тумана. Почему-то туман не рассеялся. Ты хотела. Вероятно, поставили

не на того шамана. Или бубен случайно сломался. Такое дело – я действительно сильно скучаю, моя родная, по тропинке брожу с узелком и сижу на пне я. Все вокруг утверждают, что вот, ничего не знаю, что, покинув туман, я пойму – без него страшнее.

В узелке моём только любовь. Не ношу другого. Узелок – это чтоб не забыть, как любовь красива, как весной из сердец городов вырастает слово. Медвежонок в порядке. Стыкует актив с пассивом можжевеловых веток, варенья, десертных ложек. Медвежонок старательно мудрый, хотя бы внешне. Филин ухает вслед, что ты очень плохая лошадь. Ты хорошая лошадь, а Филин – он псих, конечно.

Драгоценная Лошадь, меня растворяет воздух, я плыву по нему. Вдалеке голосят трамваи. Если я утону – протирай, дорогая, звёзды. У тебя всё получится, Лошадь, не сомневаюсь и молюсь (чтобы ты окончательно не исчезла) своим добрым колючим богам. Они где-то выше.

Каждый вечер под старую липу выносим кресло, потому что без чая нельзя. И без звёзд над крышей. Без тебя. Без Улитки. Без Филина (пусть и психа).

Самовар закипает. Зову тебя – стол накроем. У меня получается звать тебя тихо-тихо. И вообще, слишком нежное пузо, чтоб быть героем. Слишком слабые лапы – плясать на краю обрыва. За спиной – только звуки дождя и цветение вишни.

А лошадка мотает башкой с белоснежной гривой.

За туманом ежей, к сожалению, почти не слышно.

Сторож Праздничной Башни

У сторожа Праздничной Башни работы мало.

Студентов и школьников больше сюда не водят.

Под крышей пугливая птица вчера дремала. Наверное, голубь. Хотя и не голубь вроде.

Из всех развлечений у сторожа – сны и книги: зачитанный Кафка, взлохмаченный томик Пруста.

Хрустящие тосты с вареньем из земляники он носит в подвал. Там иллюзии плачут. Грустно.

В подвал ведёт лестница. Длинная, винтовая. Того и гляди загремишь – поминай как звали.

За призраков сторож обычно переживает: кому находиться приятно